Чужие зеркала: про людей и нелюдей

И вроде бы нормальные мужики, все, между прочим, с высшим образованием, не гопа подзаборная. Пока они о погоде, о природе, в смысле, о бабах, до третьей рюмки – нормальный разговор, вполне себе интеллигентный, а только начнут о работе, – все, переходят на мат, и так с мата не слезая, другими словами не пользуясь абсолютно, до конца вечера и треплются.

Выпив-закусив, о делах своих скорбных покалякав, все уперлись на лестницу курить. А один некурящий, Аркаша, Вовкин друг – на одном факультете учились – остался в комнате с Лолкой.

И сразу ей:

– А ты знаешь, что у Вовки твоего баба есть?

Лолка промолчала. Он опять торопливо, стараясь успеть, пока никого рядом:

– Давно уже. Она с нами работает, она, можно сказать его начальница. Шурка Гринфельд. Наш факультет закончила, только раньше, Вовка поступил, она как раз заканчивала. Может у них еще тогда…

Лолка знала, что это правда.

Но вот он зачем ей все это говорит? За такую правду убивать надо. Аркаша, он противный такой: высокий, сутулый, плечи узкие вовнутрь, плешь и очки.

Вид такой, будто он грязный, замусоленный. Волосы немытые, свитер вечно вытянутый, носки вязаные, штопаные, ботинки снимет – на весь дом воняют. Говорят, шибко умный, в аспирантуре учился, почти защитился, да бросил, не до диссера, надо бабки сшибать. Гад, гнида, думает, ошарашит ее, расстроит, и сам же утешит, сопли ей утрет. Давно на нее облизывается. Брошенных баб, знамо, где утешают. Сволочь подлая. Вот уже и на тахту к ней поближе пересел.

– Алешка, что там у тебя? Пойдем с Вавой погуляем, – словно не слыша, словно не было ничего сказано, Лолка поднялась, взяла на руки игравшую на полу дочку и ее кудлатую игрушечную собачку, вышла из комнаты.

Куда идти?

Куда уйдешь?

Теперь она знала. Раньше догадывалась. Сразу, как вернулась из Силламяэ, так и поняла. Все стало не так. Нет, Вовчик по-прежнему был заботлив с ними, Алешке всегда привозил что-то из каждой поездки и ей самой, то платье огрского трикотажа, то футболку шикарную дико-розового цвета, то сапоги португальские, кожа тонкая как перчатка, каблучок высокий, то чулки, то лифчик французский.

И главное, в размерах никогда не ошибался, все ее тело наизусть знал.

И в постели по-прежнему жаден был до этого ее тела, ненасытен. Лолка тонула в нем, растворялась. Ей даже казалось, она слышит музыку. Где-то совсем далеко, на грани мира. Едва различимо. Но эта музыка, этот ритм, – это и было самым главным. Он, ритм, подчинял ее себе.