Я тебя заколебаю!

Так что…

Следующие полчаса у нас с Мурашевым-старшим был целый мозговой штурм, по итогам которого мы не только составили примерное расписание дополнительных занятий для его ненаглядного чадушки, но и незаметно перешли на дружеский тон общения.

Поэтому я даже не удивилась, когда вздохнув, Алексей Андреевич, выдал:

– Ну что ж, Ксения Игоревна. Я вас понял, будем работать.

– Он хороший, – я вздохнула, припомнив, как вечный бунтарь и саботажник Мурашев сам напросился волонтёром в приют для животных. Как возился с щенком со сломанной лапой и шикал на одноклассников, пытавшихся поиграть с забившимся в угол котёнком, шипевших на всё и вся.

– Бестолочь он, – хмыкнул мужчина, но благодарно улыбнулся в ответ на мою попытку похвалить собственного отпрыска. – Хороший, но бестолочь. Будем работать. Всего хорошего, Ксения Игоревна.

– И вам, Алексей Андреевич, – я искренне улыбнулась. И, заметив заглянувшего в дверь Никиту, подмигнула ему.

Парень смутился, насупился и снова скрылся в коридоре.

А следом за дверь вышел и сам Мурашев-старший, явно успевший отловить сына до того, как тот слинял. И я искренне понадеялась, что моя интуиция меня не обманула, и отец у Никиты хоть и строгий, но хороший.

Во всяком случае, пороть сына он явно не планировал, что радует. И даёт возможность наконец-то сосредоточиться на работе. Что я и сделала, старательно игнорируя мысли о несносном соседе, своих приключениях и прочих прелестях жизни. Потому что это на календаре лето, каникулы и законные отпуска.

А по факту, глядя на меня, моё непосредственное начальство явно думает, что это устройство может работать быстрее. Мало того, что на предварительном распределении часов, мне снова сунули основную школу, с пятого по девятый класс, включительно (слава богу, не все!)…

Так ещё и навязали курировать местный театральный кружок! К которому нет ни рабочих программ, ни примерного репертуара… Ни-че-го! Даже реквизита толкового – и того нет. Поэтому…

– Береги-и-ись!

Зычный вопль многократным эхом отразился от стен.

А следом за ним случилось три вещи одновременно: я уронила ручку и любимый ежедневник под стол, в открытое окно влетел футбольный мяч и жалобный звон стекла возвестил о том, что допотопной вазе, стоявшей в одном из шкафов пришел окончательный и бесповоротный капец.

И я даже не знаю, что опечалило меня больше.

– М-да, – растерянно почесав затылок, я полезла под стол поднимать канцелярские принадлежности.