Я тебя заколебаю!

Или варианты всё-таки имеются и всё не так безнадёжно, а?

Глава 5

Вениамин Араньев

– А потом он сказал, что не знает, чем отличается Моне от Мане, и что вся классика русской литературы построена на откровениях наркоманов, алкоголиков и людей с низкой социальной ответственностью, – одетая в наглухо закрытое платье исключительно чёрного цвета человеческая гусеница томно вздохнула и обмахнулась веером. Чтобы воздеть руку к потолку, прижать ладонь ко лбу и трагичным, надрывным голосом выдать.

 – Моё сердце как никогда было близко к разрыву. Его сковали ледяные иглы разочарования и боли. И…

– Боже, я отказываюсь воспринимать это на трезвую голову, – сидящий за столиком в дальнем углу зала парень уткнулся носом в столешницу. Даже приложился об неё пару раз лбом.

После чего накрыл голову руками и глухо простонал, удачно вклинившись в многозначительную паузу выступающего чтеца (или чтицы?):

– Веня, я официально отрекаюсь от тебя.

– Идёшь на рекорд, – философски заметил Араньев, задумчиво рассматривая тучную фигуру, вот уже полчаса скакавшую по сцене с бодростью укушенного в зад носорога.

И все эти полчаса Веня честно пытался понять, сколько декламатору лет и какого он пола.

Не то чтобы его действительно интересовал этот вопрос… Просто приступ фирменного Араньевского любопытства, доводившего народ до нервного тика, никто не отменял. И не всякий ещё и пережить умудрялся, ага.

– В смысле? – ярко-синие глаза с подозрение воззрились на приятеля, подсознательно ощущая очередную подколку.

– Вчера ты от меня отрёкся… – Араньев сощурился, что-то подсчитывая. И хмыкнул, щёлкнув пальцами. – А нет. Вчера ты от меня не отрекался, всего лишь пожелал интересный список любовных побед и только. А сегодня ещё и двух часов не прошло, а ты уже так радикально. Без ножа режешь… Дружище.

Степан Игнатов от таких обвинений в свой скромный адрес на пару минут впал в самый натуральный ступор. Он открывал и закрывал рот, осоловело хлопая глазами.

И честно пытался подобрать хоть какие-то слова, но не выдержал и буркнул, раздражённо дёрнув плечом:

– Да иди ты! Что мы вообще забыли в этом лягушатнике?

– Ну… – Араньев сощурился, разглядывая нового декламатора, сменившего прыткую гусеницу на сцене. Пацан лет восемнадцати на вид, с косой чёрно-розовой чёлкой и густо подведёнными синим глазами был бледен, худ и печален. И тексты его отдавали унылым кладбищенским душком.