На дальних берегах. Книга первая. Тринадцатый год. Часть вторая

Номера были чистые и без клопов.

В таких городах, как Самара, Марк Неустроев прежде не бывал. Для Марка всё здесь было необычно и в диковинку. Ведь после его Бородулихи даже Семипалатинск поначалу ему показался очень большим городом, но вот Самара была в пять с лишним раз больше центра Семипалатинской области (а в Семипалатинске Марк освоился и жил уже на протяжении нескольких лет). Особенно его поразил Самарский кафедральный собор, огромной гранитной глыбой возвышавшийся над всей городской застройкой.

Он был виден практически из любой точки Самары.

Это было поистине гигантское культовое сооружение. А ещё Марку показалась, что и Волга была гораздо полноводнее, чем их Иртыш.

– И как в таких больших городах людям живётся? – задал Марк риторический вопрос Никичу. – Здесь же, наверное, так издёргаешься, та-ак изведёшь себя, что или с ума сойдёшь, или ещё чего хуже с тобой приключится.

– Ну, ты ещё не видел Саратов и Казань, они, пожалуй, поболе будут, – авторитетно заметил Никич, так как он там уже несколько раз побывал.

 – А Москва и Петербург – ещё громадней! Там вообще в каждом из них по милльону людей живёт! Нет, в Петербурге даже больше! Уже два с половиной!

– Ты шутишь?

– Нисколько!

– Ну и ну!

– Вот энто, я понимаю, города! Вот энто да-а-а! Там между прочим ходят повозки железные, которые едут на лектричестве! Представляешь? Едут сами! Ну сами по себе! Без лошадей! Вот те крест, не вру! – и Никич перекрестился.

Марк, конечно же, многое читал в газетах и книгах про такие города, как Санкт-Петербург, Париж или Вена, и знал, к примеру, что в некоторых больших европейских столицах уже были не только трамваи, но и подземные железные дороги, называвшиеся метро, о чём Никич даже не имел представления, но сейчас Марку не хотелось поддерживать разговор с Никичем, и он только поддакивал его репликам, стараясь выглядеть вежливым.

А заботило его другое – на Марка навалилась тоска и теперь она не отступала и изрядно его мучила.

***

У Марка детство было нелёгкое, ему пришлось испытать много невзгод в самые ранние годы жизни: он уже знал, и что такое голод, и что такое безысходность, и что такое страшная нищета, и потому он дорожил нынешним своим местом.

Ведь работать в кондитерской – это не то же самое, что быть подмастерьем у сапожника или тем более вкалывать грузчиком на пристани. А ещё он понимал, что ему не следовало проявлять свои чувства к средней дочери хозяина, так как это было для него чревато.