Киммерийская крепость

Всё зависело от того, сумеет ли он.

– Англичанка, – после недолгой паузы выговорил Гурьев. И добавил, словно извиняясь (Боже мой, перед кем?!): – Даша. Так бывает, – даже если у людей друг к другу очень сильные чувства, но у них такие разные жизни… Такие невероятно разные, что в одну их соединить никак невозможно.

– Это вы себя так уговариваете.

– Ты жестокая девочка, – улыбнулся Гурьев.

– Нет. Я честная. Хотите, я вам помогу?

– То есть?

– Я думаю, вы и сами всё знаете. Внутри – всё знаете. Просто иногда – этого недостаточно.

Иногда – нужно, чтобы кто-то другой сказал это громко. Не вообще – а вам. Именно вам. Вы слышите?

– Слышу, – подтвердил еле заметным кивком Гурьев. – Слышу.

– Это – как будто болезнь, – произнесла девушка так, что у Гурьева внутри всё завибрировало в предчувствии чего-то невообразимо важного. – У многих это недолго, почти у всех. Недолго. А у таких, как вы и как я… Как она – может быть много всякого разного. А потом случается – одно навсегда. И всё. Я очень хочу, чтобы у меня случилось именно так.

И как можно скорее.

Даша, не пригнувшись, встретила его взгляд, и тут Гурьев вспомнил. И едва не вскрикнул. Этого просто не могло быть. Невозможно. Немыслимо, как сказала бы Рэйчел. Он знал, что не ошибается. Он не мог ошибиться. Но этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Он не мог забыть. Или перепутать. Он никогда ничего не забывал. И не путал. Да и одно из самых ярких детских впечатлений невозможно ни забыть, ни перепутать с чем бы то ни было… Так, сказал он себе.

Спокойно. Спокойненько. Очень, очень, очень спокойненько. Мы всё-всё выясним. Но не сейчас. Видит Бог, не сейчас.

– Возьмите меня к себе, – попросила Даша. – Я знаю, вы можете. Я вам пригожусь. Я много всего умею – и за маленькими ухаживать, и за больными. Я в госпитале почти всё лето проработала, санитаркой. Меня раненые слушаются. Возьмите. Пожалуйста.

Гурьеву пришлось сделать усилие, большее, чем обычно, чтобы голос его прозвучал ровно, как всегда:

– Куда – «к себе»?

– Неважно.

К себе.

Она не отступит, подумал Гурьев. Конечно же, она не отступит.

– В каком качестве?

– В любом.

Я, похоже, опоздаю на обед к Завадской, подумал Гурьев. Ну, и… пёс с ним. С обедом.

– Возьмёте? У меня в табеле все-все пятёрки. Кроме географии, но это личное. А так – все. И в аттестате будут – все-все. Честное слово.

– Честное комсомольское?

– Я не комсомолка.

Да что такое происходит, перепугался Гурьев.