Любомир и Айи

– Ой, не скажите, Илья Артурович, – возразил Игорь. – Вы не допускаете, что русалка, жившая в лесном озере во времена молодости вашей бабушки, совсем не то же самое, что русалка, обитающая, скажем, в Большой Невке в наши дни?

– А вот этого мы с вами никогда не узнаем, мой друг, – улыбнулся Илья Артурович. – Можем только предполагать.

Игорь промолчал. Он мог узнать это в самое ближайшее время, если…

– Вы о чем задумались, Игорь Артемович? – ворвался в его мысли голос старого антиквара.

– О том, что время иногда несется вскачь, а иногда плетется, словно хромая кобыла, – на этот раз честно ответил он.

 – Сейчас мне кажется, что пройдет целая вечность, прежде чем наступит полночь.

– Это все потому, что вы еще молоды, – грустно вздохнул Илья Артурович. – Для стариков время летит стремительнее, чем комета по ночному небу.

Они помолчали, думая каждый о своем.

– И все-таки я не поменялся бы с вами своей жизнью, даже будь у меня такая возможность, – вдруг повеселел старый антиквар. – Особенно теперь, когда у меня есть это!

Он любовно погладил кожаный корешок книги о российских полководцах.

– Только помните, что это наша с вами тайна, – с видом заговорщика подмигнул Илья Артурович.

– О, поверьте, я умею хранить тайны, – заверил его Игорь, пряча золотой червонец в карман.

На этом они расстались, дружески распрощавшись. Когда Игорь выходил, бронзовый колокольчик над дверью едва слышно звякнул, словно говоря, что и он вступил в тайный заговор против внука старого антиквара и обязуется хранить молчание о том, что узнал, подслушав их разговор…

Игорю очень не хотелось выходить из дома в полночь, несмотря на то, что на улице было светло почти как днем.

Помимо того, что это время суток чревато неприятными встречами, он испытывал особенную неприязнь к белым ночам. На этот период он даже занавешивал окно в своей спальне двойными шторами из плотной и тяжелой ткани, чтобы оградить себя от бледно-мертвенного света, заливающего комнату извне. Иначе он не высыпался и часто по утрам чувствовал себя раздраженным и усталым. Ноябрь, когда начинало смеркаться уже в три часа дня, был ему милее июня и июля. Тем не менее, он любил Петербург и не променял бы его ни на какой другой город в мире. Он здесь родился, здесь надеялся и умереть. Пусть и не на Васильевском острове, как жаждал Иосиф Бродский, но все-таки в Питере, а не изгоем на чужбине.

Однако в эту ночь выбирать не приходилось, и он покорился.

Он долго думал, что надеть.