Врата вечности

Когда он появится здесь и спросит, покажешь ему приказ, который я тебе вручил. Ты хорошо меня понял?

– А то, – залепетал перепуганный домовой. – Приказ у меня есть. С печатью, подписью… Все, как положено…

Его бормотание заглушил истошный женский вопль:

– Джеррик!

Кобольд вздрогнул. Прошло много лет с их последней встречи, но он сразу узнал этот голос. Он принадлежал Алве.

А затем он увидел саму эльфийку. Вернее, ее глаза. Алва смотрела на него сквозь зарешеченное окошечко в двери соседней камеры.

Алва, истощив свои силы в первом возгласе, уже не кричала, а хрипло и надрывно заклинала кобольда:

– Это ты, Джеррик! Как долго ты не приходил! Спаси меня! Вытащи меня отсюда! Умоляю тебя, Джеррик! Мне так плохо здесь…

Этот полу-бессвязный бред был ужаснее крика. Но еще страшнее были глаза Алвы. В них полыхало безумие. Они пугали Джеррика.

– Sancta sanctorum! – хрипло произнес кобольд. – Святая святых!

Он совсем забыл про Алву.

Когда-то он был без ума от эльфийки.

По природе своей Алва была чрезвычайно чувственна и в плотской любви умела доводить его до высот, о существовании которых кобольд раньше даже не подозревал. Они сутками не вставали с постели, забывая о времени. Когда сексуальная мощь кобольда иссякала, Алва начинала петь на французском языке и танцевать обнаженной. В юности она подвизалась артисткой кабаре в Париже и при удобном случае любила вспомнить свое прошлое. И Джеррик, глядя на ее роскошные бедра, вспыхивал снова…

А потом он постепенно начал охладевать к эльфийке, к ее увядающим прелестям и к ее ласкам, которые отнимали у него слишком много времени и сил, не давая почти ничего взамен.

По сути, Алва была глупа и скучна. И когда Джеррику представилась такая возможность, он избавился от нее, передав Филиппу, как до этого сам получил Алву в подарок от эльбста Роналда. Алва была переходящим призом, ценность которого с каждым годом падала, и весьма ощутимо. Пока, в глазах кобольда, не исчезла совсем.

И теперь Алва была ему не нужна. Ни в память о прошлом, ни в надежде на будущее. Она могла стать только обузой.

Поэтому кобольд ничего не ответил Алве. Как будто не слышал ее мольбы, не видел обезумевших от страданий глаз. Сделав знак Филиппу, он пошел по коридору прочь, при каждом вскрике эльфийки убыстряя шаг.

Филипп оказался более милосерден. Выйдя из камеры в коридор, он помахал Алве рукой и сказал:

– Прости, милашка, но так легла карта.