Исчезновения

Еремеев добавил:

– Она даже придумала себе имя, хотела называться Ина-Эсагиларамат.

– Что означает «Любимая в храме Эсагилы», – так же легко, как тогда Небрат, перевела Нина с вавилонского, но услышанное из ее уст, Еремеева это удивило гораздо меньше. – Что ж, – сказала она, – какая-никакая – а информация. Значит, Ина-Эсагиларамат?.. – С этими словами она тут же стала что-то набирать на клавиатуре.

И вдруг Еремеев увидел на экране компьютера Ирину. В том самом одеянии, которое он когда-то назвал сарафаном, она шла по какому-то длинному коридору без дверей.

Взгляд у нее был поначалу отрешенный, словно она находилась в состоянии транса. Но потом она взглянула…

Боже, она взглянула прямо на Еремеева! Неужели в эту минуту она видела его?

– Ира! – воскликнул он.

Показалось, она услышала. Во всяком случае, вздрогнула, безусловно.

– Звук! Дай звук! – крикнул Нине Кшистовой Еремеев.

Однако вместо того, чтобы прибавить звук, та вдруг произнесла:

– Проклятье! Я его недооценивала! Хуже нет, чем недооценивать противника.

 – И с этими словами выключила компьютер.

Ирина исчезла, как искра, промелькнувшая и тут же растаявшая в воздухе.

Еремеев схватил Нину за руку:

– Что ты сделала?! Зачем?!

– Господи, да посмотрите же вон туда! – воскликнула она.

Еремеев увидел чуть поодаль еще один небольшой, черно-белый экранчик. На этом экранчике было видно, что сыщик Небрат как-то все же проник в антикварную лавку и теперь ковыряется отмычкой в двери, ведущей в подвал.

– Сейчас он будет здесь… – проговорила девушка.

 – Интересно, понял он, что попал в телекамеру?.. Да, кажется, понял… – И добавила, сощурившись: – Ничего, сейчас будет ему сюрпризик…

Теперь детектива не было видно, зато слышались его шаги по лестнице. Еще несколько секунд – и он появился в подвальной зале.

– Ниночка Кшистова! Ведь это ты, коли я не ошибаюсь! – вполне ласково сказал он. – Как же я сразу-то не догадался?.. Хотя знал ведь, чего от тебя, от эдакой можно ожидать…

– Боюсь, не до конца знали, – спокойно отозвалась девушка.

И тут вдруг лицо сыщика начала застилать какая-то рябь, а сам он, схватившись за воротник, стал бессильно оседать на пол.

Потом – только эта рябь, больше Еремеев не видел уже ничего.

– Ах ты паршивка!.. – слабо прорвался сквозь эту рябь голос сыщика.

– Что, взяли?! – еще слабее пробился торжествующий голос Нины.

Своего собственного голоса, кажется произносившего: «Ира!.. Ирина!..» – Еремеев почти вовсе не услышал.