Сихиртя с мёртвого судна

– Ох ты ж! Там же… никого, – Бекетов готов был поклясться, что в каюте, когда он в неё заходил, было пусто. – Спрятаться негде… Может, это ветер… или… собака?

– Уходить надо, – быстро сказал Илко, откинув назад седые волосы, заплетённые в две косы. – Недобро тут…

Он направился к борту.

– Яков Осипович! – донёсся нетерпеливый голос Саввы – Мы идём? Ветер крепчает… Что же вы!

Бекетов, как завороженный, смотрел внутрь казёнки. Он ясно видел шевелящиеся шкуры, и точно понимал, что это не ветер приводит их в движение.

Его взгляд скользнул по телам замерзших людей. Может, зря он дважды чертыхнулся тут, на палубе? Нельзя при нави поминать нечистого.

Бекетов был не робкого десятка, но нутром чувствовал, как цепкий, липкий страх морозными иголочками покалывает откуда-то изнутри…

Яков Осипович медленно сосчитал про себя до трех и резко шагнул внутрь каюты.

Шкуры шевелились.

Там, под ними, что-то было… Оттуда, изнутри, донесся не то всхлип, не то тоненький плач.

Кормчий взял за край кусок меха и потянул его на себя.

2. Живая находка

Шкура сползла на пол, за ней – вторая, и на Бекетова из-под отороченной песцовым мехом шапки уставилось зарёванное, грязное детское личико. От яркого света, хлынувшего в глаза, малыш зажмурился, но мокрые реснички снова быстро распахнулись. Увидев человека, дитя надрывно заревело.

Некоторое время Яков Осипович оторопело смотрел на ребёнка, словно не понимая, откуда он взялся здесь, так далеко от любого человеческого жилья.

Это было настолько немыслимо, настолько нелепо, что некоторое время Бекетов стоял в оцепенении. Наличие живого, беспомощного существа на мертвой кочмаре заставило испытать самое настоящее потрясение.

Малышу на вид было годика три. Одет он был, как и все дети северных народов, в меховую парку[21 - Парка – просторный вид верхней одежды с капюшоном у северных народов] почти до щиколоток. Из-под подола выглядывали меховые сапожки.

– Ох ты ж! – пробормотал Бекетов, склоняясь над кроватью.

Ребенок всхлипнул, снова заревел и потянул к незнакомому дяде руки.

Чья-то тень перегородила проход. Яков Осипович вздрогнул, обернулся.

В казёнку вошёл Илко и с удивлением воззрился на единственного живого обитателя судна.

– Пожалел дитя Никола Морской, – произнёс Бекетов, беря малыша на руки.

Илко подошёл к нему, внимательно вглядываясь в детское личико. Неожиданно он резко отпрянул, словно бы испугавшись чего-то.