Жизнь, которая словно навечно. Часть 2

Рудковски, напротив, пыталась доведаться, что могло повлиять на серьезность мужчины. Где же волчьи клыки, норовящие ухватить за живое? Где презрительная улыбка, хозяин которой изобретает новый укор? Вся эта бездейственность казалась девушке странной, но она не желала копать в душу Голдмана. Темнота еще с детства вызывала у Рудковски страх.

Когда машина остановилась у порога дома, Рафаэль понял: молчать больше нельзя. Впервые в жизни стараясь подобрать слова, чтобы не ранить чужие чувства, Голдман тихо сказал:

– Катерина, случилось страшное.

Рудковски обрадовалась: наконец выпал шанс поиграть в перебранку метафор!

– Не нашли, за что уколоть? – девушка засияла от удовольствия, и блеск отмытой машины не мог перекрыть лучей этой улыбки.

Впрочем, стоило Голдману повернуться к Рудковски лицом – выражение ее омрачилось. Мужчина выглядел так печально и смотрел с такой болью в глазах, что Катерина невольно вжалась в сиденье.

– Твоя мама, она…

Девушка округлила глаза, и Рафаэлю стало невыносимо жаль и ее, и себя.

Наконец, утирая нос собственной слабости, мужчина сжал кулаки и сказал:

– Мне очень жаль, но твоя мать умерла. Завтра утром мы выезжаем на похороны.

Едва прозвучало последнее слово – Голдман вырвал ключи из замка зажигания, звучно шлепнул по ручнику и вышел из автомобиля. Пройдя пару шагов, Рафаэль сунул руки в карман и стал, как школьник, раскачиваться на стопе.

Рудковски никогда не видела Голдмана столь растерянным. Не увидела и теперь – глаза застелило слезами. Кое-как она доползла до комнаты, заперлась на ключ и не выходила ни на зов Грэйс, ни на просьбы мужчины обсудить время выезда. В конце концов, Рафаэль вежливо попросил девушку не опаздывать, пожелал доброй ночи и ударил себя по лицу, осознав неуместность сказанного.

Катерина не отозвалась. Голова была спрятана между подушками. Рудковски беззвучно рыдала, не ведая, где она и какой сейчас век.

Утром двинулись в путь. Голдман с Агатой сидели сзади, и мужчина то и дело сжимал хрупкую руку невесты в крепкой своей. Катерина ехала на переднем сиденье, не меняя ни позы, ни выражения лица. В отражении зеркала Рафаэль замечал ее искривленные горестью губы, нахмуренный от скорби лоб и намокшие щеки. От осознания того, что Рудковски боролась со всем одна, мужчине делалось больно. Притом он мало что мог поделать.