Крылатое счастье. Дилогия

Прямо очень маленьким, и принадлежал он ребёнку лет десяти всего…

Ревущую меня уволок в дом Топтон, Арх-Аир просто куда-то исчез, а вернулся уже через пару минут с большой глиняной кружкой чего-то, пахнущего чем-то тёплым и сладким, но отчётливо отдающим ванилью.

Я выпила всё до капли. За этим внимательно следил хранитель рода Арганар, так что выбора у меня не было.

А через пару минут меня основательно так накрыло полным и абсолютным безразличием вообще ко всему происходящему. Кажется, упади с неба метеорит, я бы вряд ли этому удивилась.

Не удивилась я и тогда, когда весёлая Аманда притащила в дом череп – тот самый, из-за которого у меня истерика и началась. Не знаю, что она сказала, но Топтон ушёл с ней, и Арх-Аир, посидев пару минут со мной, вскоре тоже куда-то исчез.

И остались мы вдвоём: я и череп.

Не знаю, сколько времени мы так сидели, в тишине и одиночестве. Я просто смотрела, смотрела, смотрела в его тёмные провалы глаз… пока вдруг отчётливо не увидела лицо.

Это был просто какой-то не подконтрольный мне импульс. Поднявшись, я сходила за листами плотной бумаги и простым карандашом, которые лежали тут же, в гостиной, на одной из угловых полок, и сделала то, чего не делала со времён окончания художественной школы, наверно – начала рисовать.

Долго и упорно, старательно выводя каждую линию, создавая вначале схематичные черты лица, затем добавляя ему реалистичность, тени, блики… каждую ресничку, каждую волосинку. К сожалению, у черепа не было волос… у него вообще ничего не было, только рубленные черты лица, но я почему-то смотрела на него и видела что-то совершенно иное – живое, двигающееся…

Это была девочка.

И я сидела, отложив карандаш, и переводила взгляд с рисунка на череп, затем назад, и снова… И видела одно лицо. Я не знаю, как это работает, но каким-то образом работало.

А потом на улице что-то взорвалось. Причём взрыв был основательным таким – дом до основания и тряхнуло. Если раньше все посторонние звуки я игнорировала, то игнорировать этот просто не могла.

Встав и зачем-то зажав подмышкой листы, я ещё и череп со стола стянула, бережно к себе прижала, не испытывая никакого отвращения, лишь только грусть… такую глубокую, впитавшуюся в кровь грусть. И только после этого вышла из дома.