Дорога к озеру

Хитрый, из тех, что подсматривают, подслушивают. Что же он подсмотрел? Какую тайну узнал?

С трудом открыла глаза: незнакомое, почти во всю стену окно. Рама из светлого дерева, не обезображенного краской. По сумеречному небу плыл туман.

Если слегка приподняться, можно увидеть новенький штакетник. Сразу за ним сосновый лес, показавшийся в сумерках густым и непроходимым.

Кружилась голова. И я снова легла. Небо быстро темнело, и жёлтый цвет скатерти на столе у окна, приобретал серый оттенок. Жёлтый – любимый цвет Ирины.

Незнакомая комната пугала, но лежать уже не хотелось. На мне всё тот же сарафан из хлопка, но не холодно: я согрелась под тёплым одеялом, но тревога заставляла действовать.

Под ногами почувствовала что-то мягкое. Почему-то сразу поняла: тело человека. Нащупала шнур у изголовья кровати, кнопку включателя: хрустально зажёгся светильник на стене, осветилась комната, обилием техники напоминающая офис. Уж, не на работе ли я? И поездка с Захаром мне приснилась?

О, боже! Мужчина! В джинсах и знакомом свитере уткнулся лицом в ковёр.

Слегка волнистые волосы. Я любила их перебирать и накручивать на пальцы. Поза неестественная. Так не лежат живые люди. Труп!

Инстинктивно выключила свет. Окно большое и не зашторено. Нежелательно, чтобы кто-то увидел меня рядом с трупом. Момент, определивший дальнейшие события: ведь я не вскочила, не закричала, не побежала звать соседей и вызывать милицию.

Учащённо билось сердце, внутренний голос взывал бежать и прятаться.

Кто же он? Ответ пришёл сразу: тот, кого я старалась забыть. Тот, кому я мечтала отомстить.

Я сидела как оглушённая, повторяя про себя: «Со мной никогда такого не было. Никогда со мной такого не случалось. Никогда ещё под моими ногами не лежал труп». Я причитала, как моя мать, которая перед переездом в деревню сильно занемогла и повторяла с утра и до ночи: «Мне так плохо. Что со мной? Я так плохо себя никогда не чувствовала». Она причитала, мучаясь головными болями, приступами радикулита, рано наступившей старческой немощью, стала неловкой, разбивала чашки любимого чайного сервиза: белый фарфор с позолотой, на двенадцать персон, от которого мало что осталось.

Я представить себе не могла двенадцать человек, одновременно пьющих чай в нашем доме.

Мать слишком рано, не было еще шестидесяти лет, стала терять память, временами ничего не помнила, даже забывала моё имя. Видимо от нервных перегрузок хирургической сестры в течение всей трудовой жизни.