Дверь Ноября

И мама этого не знает, – сообщила она вслух и стукнула кулаком по зеркалу, дзынькнувшему в ответ. – Не знает!

Облегчение мешалось с обидой, закипая на медленном огне ещё не угасшей паники.

С зеркальной глади на Янку глянуло тёмное отражение, в котором едва угадывалась пятнадцатилетняя девочка-подросток – уже не ребёнок, всё ещё не взрослая девушка, серединка на половинку со злыми испуганными глазами, ореолом выбивающихся из-под капюшона пружинок-прядей и в скрадывающей фигуру чёрной толстовке. Тёмные волосы, тёмные глаза, вечно искусанные губы.

Не человек, а горький шоколад.

Янка протяжно выдохнула и скинула капюшон. На плечи давили тишина, одиночество и ощущение, что мама ушла, как папа – навсегда. И дочь им не нужна.

«Не нуж-ш-шна-а…»

Всколыхнувшаяся злость заглушила все чувства и, подхватив душной волной, домчала Янку к дивану. Как раздевалась, куда покидала вещи – Янка уже не запомнила. Да и было ли всё это?

Или это был всего лишь странный, страшный, холодный сон, что приснился под утро?

…Проснулась она около полудня.

За стенкой мама беззаботно смеялась над словами неслышимого собеседника – телефонной трубки, а солнце било в самое окно. Заброшенный город и странный мальчик в ежиной пижаме забылись, как и положено дурному сну.

Какое-то время Янка просто нежилась в кровати с закрытыми глазами – последний день каникул, как-никак! – а потом нехотя села, кутаясь в одеяло. Рука сама потянулась к телефону, но стоило наклониться, как по шее скользнула рифлёная цепочка, и подвеска – словно только того и ждала – ударилась о колено.

Стальная рыбка – тёплая, тяжёлая.

Янка на автопилоте нащупала-таки телефон – и вспомнила всё, с размаху.

Телефонный разговор с Виком, сумасшедший бег, мёртвый город – а потом фонарь, шоссе, полупустой автобус, безлюдная в такой час улица… И Тот, кто успел, в своей белой кигуруми, и цепкие пальцы на запястье, и жар, унявший боль.

Что делать со всей этой информацией, мозг не знал.

Пальцы сами собой вцепились в рыбку, то ли как утопающий в соломинку, то ли как любознательный ребёнок в оголённый провод – одноразовое такое любопытство, полное восхитительно-плохих предчувствий.

– Да сон это был, сон! – всхлипнула Янка, сдёргивая подвеску с шеи. В звеньях цепочки запуталась прядь, но Янка только дёрнула сильнее.

Боль в корнях волос сработала спусковым крючком – в груди уже знакомо взорвалось нечто, выбивая дыхание, впиваясь в рёбра.