Девять Жизней. Второе дыхание

Гневным свистом словес плеть

Горьким воплем души стон,

Мне б в отчаяньи умереть —

Под разбитых сердец звон…

В хляби водной померк день,

Я бегу от судьбы прочь,

Черной тучей меж нас тень

И страданьем грядет ночь…

С каждым шагом уходишь

С каждым шагом уходишь все дальше и дальше…

Каждой фразою ранишь больней и больней!

И в словах Роковых я не чувствую фальши,

А пространство меж нами длинней и длинней.

Трепет ласковых слов слышу реже и реже,

А в глазах озабоченных чаще печаль.

Мы, теряя друг-друга, живем уже прежним —

Тем, что с грустью уходит в прошедшую даль…

Как любовь удержать, коль поблекли надежды?

Как любовь сохранить и в единстве быть вновь?

Я пытаюсь найти тот источник, что прежде

Наполнял потерявшихся, верой в Любовь…

День за днем пролетают в тоске безутешной,

Час за часом в сомненьях рождается боль.

Мы готовимся в Путь и походкой неспешной,

Заблудившихся в буднях, бросает Любовь.

Матильда Иванова

Выродок

Он не любил солнечные дни.

Именно под слепящим светом с ним случалось… всякое. Вспоминать об этом не хотелось, потому он дергал плечом, отгоняя непрошенные мысли, и возвращался к работе.

Утром, когда небо ещё светилось тусклым желтым сиянием городских огней, на свалку въезжали старые, потрепанные жизнью мусорщики. Ржавые машины неторопливо следовали друг за другом, так же неторопливо сгружали тюки и уезжали. Он провожал их до ворот. Всегда, сколько тут прожил, он выходил из дома и шёл по дороге, усеянной заплатами, чтобы помахать на прощание молчаливым мусорщикам.

Они не отвечали, ехали и ехали, задевая манипуляторами аккуратные кучи. И так день за днём.

Ему нравилась упорядоченность. Всё ясно и понятно: разобрать новый завоз, отобрать то, что может пригодиться, остальное сложить аккуратной стопкой. Ему нравился порядок.

За домом – кособокой коробкой, сбитой из пластин термоящиков, – расстилался пустырь. Туда свалка ещё не добралась.

А перед дверью – садик. Он высаживал на каменистой, сухой земле самые красивые цветы, что мог найти. Иные приживались, но большая часть вяла, не выдерживала перемен. А вот он смог. Выдержал.

Кожа под лентой очков зудела и чесалась. Но снять их – заработать ожог. Глаза, предназначенные для тёмных шахт, не любили солнце, вот он и прятал их, берег. Без зрения ещё хуже.

Он поддел когтем влажную резину, поскреб кожу. Висок заныл от резкой боли.