Среди льдов далёкой планеты

Он бы просто убедился, что меня не обижают, и пропустил дальнейшие объяснения мимо ушей, как и всегда.

Да какое мне вообще дело? Как получилось – так и получилось. От одной мысли о том, что придётся признаться отцу в том, что я наврала, меня бросало в дрожь. У него был свой кодекс чести. И, согласно ему, клевета считалась тяжелейшим проступком. Почему всё так паршиво всегда получается? Все мои бесконечные многоходовки приводят лишь к тому, что я лежу, рассматривая потолок и не нахожу себе места, от этого мерзкого чувства.

Ну, ничего. Скоро я буду лампово сидеть на своей чердачной базе и… Ну, что, например? Например, смотреть аниме… Или вестерны… Первая часть той трилогии с Клинтом Иствудом, которую показал мне Курт оказалась весьма недурна, а уж из аниме я составила целый список… Мне будет так хорошо! Но стоило ли это того, чтобы окончательно испортить человеку жизнь? ДА ЧТОБ ВАС ВСЕХ!

Я вскочила с кровати, словно с раскалённой сковороды. По инерции сделала пару шагов вперёд и оказалась напротив высоченного зеркала в массивной оправе, едва различимого в неверном лунном свете.

Из темных глубин зазеркалья на меня уставилась синеволосая заспанная мразь.

Настоящие аристократы должны уметь не только держаться в седле и есть рыбу правильной вилкой. Они должны уметь свои косяки признавать и исправлять. Наспех натянув джинсы и первую попавшуюся футболку, я решительно направилась в папин кабинет. Как я и подозревала, он сидел там в глубокой задумчивости.

– Папа, это всё неправда. Всё что я сказала про Курта, – эти слова дались мне с трудом. Он слегка вздрогнул и удивлённо воззрился на меня, словно до этого спал с открытыми глазами.

– О чём ты, Сэмми?

– Он не приставал ко мне. Это клевета, он вообще ни в чём не виноват, – и я рассказала, что было на самом деле. Про инопланетный передатчик, и даже про Кайтлехта, про то, как я нагрубила Курту, и за это он пытался выкрасть пирамидку из моей комнаты, а потом спрятался в шкафу, и когда всё раскрылось – мы подрались.

Закончив рассказ, я перевела дыхание, осмелилась, наконец, посмотреть папе в глаза и поняла… Что он меня не услышал. Я имею в виду, выслушал, не перебивая, сочувственно и понимающе покивал, но не воспринял в серьёз, словно лепет годовалого ребёнка.

– Ты очень добрая девочка, Сэмми, – наконец изрёк он, – но есть поступки, которые прощать нельзя.

– Да не было никаких поступков! – закричала я.