Железная хватка графа Соколова

Ха-ха!

Соколов выпрямился во весь гигантский рост:

– Так что время терять? Вперед!

Маневры

Вздымая выше туч знаменитую саратовскую пыль, коляска, запряженная парой, миновала пожарное депо. Казенный возчик натянул вожжи:

– Тпрру, прибыли!

Из густых зарослей, что буйно произрастали против вполне крепостных ворот Бренера, вылезли Гусаковы.

– Аполлинарий Николаевич, миленький, как радостно видеть вас! Где Бренер? Да там, паразит, в доме сидит. С раннего утра из трубы дым прет – нелегальщину, поди, жжет.

Дьяков кивнул Коху:

– Ну, Жираф, действуй!

Кох, легкой поступью хищника, готовящегося сцапать жертву, стал красться вдоль высокого кирпичного забора, за которым злобно рычала собака. Возле дверной калитки, обитой листовым железом, подергал веревку колокольчика, еще и еще раз. Наконец раздался заспанный женский голос:

– Чего надоть?

Кох артистично скорчился и жалостным голосом произнес:

– Гутен таг, фрейлейн! Господина доктора надо! Ужас как зубы ноют, хоть в Волге топись.

За дверями зевнули, равнодушно ответили:

– Доктор уехамши. Куда? Да в эту, как ее, ну, в Астрахань. Иди, милок, в другое место.

Кох аж всхлипнул:

– Мадам, очаровательная фрейлейн! Откройте на краткий миг вход в вашу обитель, я вам на ленты и духи желаю три рубли пожертвовать, – и погремел мелочью в кармане.

Просителя оставили стоять возле замкнутого входа. Кох страшным голосом заорал:

– Быстро открыть! Полиция!

Этот вопль даже не удостоили ответом.

Легкомыслие

В дело решительно вступил Соколов. Оглядев калитку и, видимо, убедившись в ее особой прочности, приказал Дьякову:

– Николай Павлович, встань в позу!

Тот выпучил глаза и пошевелил усищами:

– В какую?

– В ту самую, в какую солдат Копьев ставил матушку-императрицу Екатерину. И потерпи ради любимого Отечества.

Здоровенный Дьяков наклонился. Соколов забрался ему на спину, дотянулся до верха забора. Собачий лай раздавался уже не смолкая. Сыщик перемахнул во владения Бренера.

Кругом царил бесподобный порядок: посыпанные золотистым песком и мелким гравием дорожки, клумбы с осенними цветами, бьющий струями фонтан, подрезанные кусты и деревья.

Тем временем собака, оказавшаяся злобным волкодавом, щерилась, примериваясь к своей жертве.

Соколов отломил от дерева увесистый прут, огрел им зверя:

– Фу, на место!

И зверь вмиг потерял свою злобную решимость. Поджав хвост, гремя цепью, он вполз в конуру.