Фаворит. Книга вторая. Его Таврида. Том 3

– Ну и ну!.. – удивились Могучий с Глазовым (дядя с племянником). – Уж не казначей ли какой попался севодни? Плеснем-ка, Шурка, по чарке, чтобы разговеться ради бесстрашия… Эть! – сказал Могучий, высекая первую искру.

– А-а-а-а, – заголосила голова Шешковского.

– Что я слышу? – удивился граф Андрей, смеясь. – Извините, но подобные неприличные звуки вам не к лицу.

– Пожалей… в отцы ведь тебе гожусь!

– У меня таких отцов не бывало, – отвечал граф.

Могучий с Глазовым продолжали обстегивать свое прямое начальство с двух сторон сразу, при этом дядя поучал племянника своего, как лучше до костей пробрать:

– Клади с наскоку! С оттяжкою жарь… Гляди – эть!

– О-о-о, – пробрало Шешковского.

 – Ваше сясество… голубчик мой… вот я матушке-то нажалуюсь!

– Какой матушке? Моей или… своей?

Ведя этот бесподобный диалог, молодой пройдоха обрыскал шкафы канцелярии, педантично собрал свои расписки, данные де Ласси и Дюрану, сунул в карман и список долгов покойной Natalie.

Ему попался отдельный «брульон», писанный рукой Екатерины, которая начертала по пунктам, какие вопросы задавать Разумовскому. Подумав, он оставил эту шпаргалку на столе:

– Вот ею и подотрешься – это не лопух, чай.

– У-у-у, – завывал Шешковский, страдая.

– В этом мире все переменчиво, – рассуждал Разумовский с улыбочкой, почти сладострастной. – Недаром же на могилах крымских татар высечены в камне философические афоризмы: «Сегодня я, а завтра ты…» Ну, всего доброго!

Андрей повернулся к дверям, чтобы уйти.

– Не покидай меня, – заревел Шешковский. – Коли уйдешь, меня ведь вусмерть засекут… Нажми пупочку!

– Какую еще пупочку нажимать мне?

– Да снизу стола. Чтобы от секуций избавиться…

Разумовский нажал «пупочку», и тогда Степан Иванович, опомнясь, сказал ему со слезами на глазах:

– Далеко пойдешь, граф! Это я тебе предрекаю. Но Христом-богом молю тебя: будь так ласков ко мне, старику, не сказывать никому, что меня в своем же доме высекли…

Разумовский отъехал к сестре, а Шешковский потащился к матушке Екатерине, доложив, что «внушение» произведено.

– Ну как? В чем сознался граф Андрей?

– Ни звука не издал… окаянный!

Она предложила ему сесть, но главный кнутобоец империи сказал, что лучше постоит… Екатерина сказала:

– Это хорошо, что граф Андрей ни в чем не сознался.