Конец «Золотой лилии»

На первом этаже выглянул из-за угла, прислушался. Общая тишина. Правда, в какой-то квартире привычно горланил и постреливал телевизор. Где-то долбала ритмическая страсть подростковой Африки, всемирно властвующей в этой жизни. В комнатке консьержки царило беззвучие, шторки за стеклом задернуты. Но почему-то атмосфера в подъезде, как ему казалось, была неприятная: довольно холодно, верхний свет приглушен.

«Нанятый в сторожа либо спит в конурке, либо работает у бессовестной Фелии Сергеевны», – сказал себе преступный пенсионер.

Он крадучись выбрался во двор, зашел со стороны квартиры бывшего (теперь уж окончательно бывшего) прапорщика Хлупина и глянул вверх, на окно погубленного врага. За окном Хлупина чернел непроглядный мрак. Держа под мышкой коробку с изобретением вислоусого мужика, Слепаков дворами, сквериками, детскими площадками пробирался в сторону Москвы-реки.

Ночь установилась сырая, промозглая, полная какого-то странного беспредельного отчаянья и совсем лишенная звезд. Почти облетевшие купы старых лип, словно таившие внезапную опасность, встречали Слепакова на каждом шагу.

А светлые и во тьме березы источали белесоватость и вызывали нервное напряжение. Наконец, он был у реки. Вода, черная, слегка двигавшая маленькие волночки под крутоватым берегом, пятнами неопределенного цвета отражала очень дальние, совсем обесцвеченные огни. Слепаков медленно отступал от шоссе, там мелькали фары немногочисленных авто. Один раз с треском промчался, будто астронавт в скафандре и шлеме, фанатичный мотоциклист-рокер.

И вот он совсем один – он, Слепаков Всеволод Васильевич, двойной убийца. Никого. Теперь оставалось уничтожить улики. Слепаков взял в обе руки коробку, присел и с выдохом бросил ее как можно дальше от берега. Послышался сильный всплеск. Потом булькнуло, волны заплескались в соседних усохших камышах, и кто-то хрипло произнес совсем рядом, сокрытый чернотой большого куста:

– Ясно, следы преступления скрывает. А может, и ребенка живого выбросили, младенца… Это запросто.

Серый, а Серый, нужно бы в ментуру сообщить…

Пыхнул и замаячил огонек сигареты во рту говорившего.

– Да нет, вряд ли ребенка, – возразил другой, менее отзывчивый на чужие несчастья. – А в ментуру ходить – самому в нее попасть. Там начнут вытягивать: кто, чего? Зачем сами там находились? Ну, мы же ничего не знаем. Утопил ночью кто-то что-то. А что утопил? Мы ведь – ни гугу, ни хрена. И точно посодют за сокрытие улик. Давай бутылку, а то мне не останется.