Осьмушка

О редких орках, которые могли праздновать жизнь так, что небу и земле становилось жарко; как сражались они, как пели, и какой сильный в них горел огонь, чтобы согреться многим, или немногим, или хоть одному; как они даже гибли – но по этому пламени их помнили. И называли Горящими-в-Ночи, Пылающими Ярко.

Пенни заслушивается невольно. Не сказать, чтобы голос Штыря её убаюкивает, но он куда-то уводит. Туда, где очень тепло и совсем не обидно. Пенни даже вздрагивает, хлопает от неожиданности глазами, когда Штырь вдруг ни с того ни с сего произносит:

– Ох и трёпок от меня натерпевшись Ржавка-то в первый год, помнишь, Морган?

– А как же, – кивает Магранх-Череп, – я скажу даже, в первые полтора.

– До чего костлявки нашие сперва были отмороженные – тогда у меня кажись первая седина и полезла, – говорит старшак.

– Это ты мне рассказываешь? – со смешком говорит сивый, почти седой Магранх.

– И я тогда старшачить только взялся. Мало знал. Умел мало. И тут подлеток отмороженных целый мешок… и Ржавка ещё – среди отмороженных горелое горюшко…

– Ну, хорош прибедняться, Тис Штырь-Печень, вон межнячок на тебя глядит и рот разинул.

При словах старшака про горелое горюшко Пенни вспоминает Ржавкины ожоги. Ох, небось больно было – словами человечьими не передать.

– Резак, ты это… не ругайся больше тем словом, – говорит Магранх. – Ругайся, о чём крепко знаешь. А о чём не знаешь – стерегись. А то видишь, как не по-орочьи вышло.

Пенелопа согласна, что вышло не ахти. И почти готова поверить, что Ржавку обозвала напрасно.

Но то ли рассказ Штыря про Горящих-в-Ночи – и потом вдруг про Ржавку – её чем-то поддел, то ли давно уж копилась своя горечь, и она опять огрызается:

– Я не орк.

– Да ладно! Распрягай, приехали, – хмыкает сивый, а Тис протягивает руку и кладёт ладонь Пенелопе на загривок:

– Ты межняк. И у меня маляшки-межнячки подрастают: как я – орки, как Рэмс – люди.

Пенни каменеет спиной и отворачивается. Закричать бы сейчас на этих… самыми последними словами.

Убежать, пост там или не пост, ничего, и без неё кошаки не разбегутся!

Да только почему-то не хочется.

– А я и не орк, и не человек, – произносит она мрачно.

– Ну, шакалёнок, – старшак за плечо сгребает Пенни поближе к своему горячему боку. – беги доспи. Полегчает.

Козодой снова заводит свою тарахтящую песню.

Понарошку

Пока досиживают свой черёд на кошачьем посту, Пенни не уходит, хотя старшак вроде как позволил.