Легенда о Пиросмани

Но ему надо было устраивать и собственную жизнь, определяться с профессией, которая даст ему кусок хлеба. Ведь ему уже за двадцать, он – взрослый человек, мужчина…

Однажды Анна сообщила, что собирается пригласить на званый обед своего старого знакомого Башинджагяна – её ровесника и «настоящего художника».

– Представляешь, случайно встретила его на Вельяминовской улице. Он только вернулся из Петербурга, из Академии художеств. Покажем ему твои рисунки сегодня, Никала. Пусть скажет свое мнение…

Нико вздохнул, но ничего не ответил, лишь скромно смолчал.

Он понимал, что пора было что-то делать со своей жизнью и с самим собой…

* * *

– А по-французски ты тоже говоришь? – спросила шестилетняя Сона, дочь Анны, бросив на Никалу лукавый взгляд.

– Нет, Сона-джан. Только по-грузински и по-русски. И немного по-армянски. Садись за стол, буду учить тебя читать.

– А зачем мне уметь читать? – не унималась шаловливая девочка. – Когда я вырасту, стану богатым купцом. Пусть мне другие читают…

– Ты права! – согласился с ней Нико.

 – Купцу не обязательно уметь читать. Важнее – уметь считать. Но купцом ты не станешь…

– Это почему же? – спросила Сона с любопытством, понимая, что этот великовозрастный ребёнок – «наш Никала» – раскусил-таки её лукавство.

– А потому, Сона, что женщины купцами не бывают. Это мужское дело… коврами торговать…

– Ай молодец! – вмешалась Анна. – Как хорошо сказал! А ты, мамина красавица-джан, слушай нашего Никалу. Он плохого не посоветует!

– И никакая я не красавица, мама.

Меня девочки с улицы вчера уродкой обозвали, – пожаловалась она и грустно взглянула на обоих – Анну и Нико. Она, говоря откровенно, писаной красавицей никогда не была, видимо, породой своей пошла в отца.

– Цавт танэм![39 - Выражение «цавт танэм» (арм. яз.) дословно означает «возьму твою боль себе».] А что красота, Сона-джан? – успокаивала её мать. – Красота – тьфу, хеч! Сегодня есть, завтра – её уже нету! Главное – ты умная. Вот научим тебя читать-писать и считать, посмотрим потом, у кого жизнь счастливее сложится, у тебя или у тех дурочек!

В этот момент в комнату шагнула Кеке в своём длинном, сильно приталенном платье из атласа зелёного цвета, с плотно облегающим лифом, отделанным бисером и золотой тесьмой.

Пояс на её платье был из шёлковой ленты, а широкие его концы, богато расшитые золотом, спереди опускались почти до пола. На голове у Кеке – картонный ободок «чихти», обтянутый шёлковой тканью.