Такая вот жизнь, братец – 2. (Записки «Шестидесятника»)

Мне приятны прикосновения рук Вовика, который стаскивает с меня рубашку, ботинки, носки, брюки.

– А это? – говорю я, указывая на трусы, – я, что, сам должен?

Вовик выпрямляется, смотрит на меня, потом поворачивается и идет к выходу.

– Ну, я пошел, – говорит он сдавленным голосом.

– Нет, постой, – капризным тоном заявляю я, – ты должен раздеть меня, как полагается. Я не хочу, чтобы ты уходил так.

Он стоит у двери и глядит на меня, улыбаясь.

– Ну и б-ища же ты, – слышу я в свой адрес. – И до чего же хороша, – добавляет он, подходя ко мне и на ходу стягивая с себя джинсы.

– Значит, по-твоему, я, что – баба? – кокетливо оскаблясь, отвечаю я и, пододвинувшись, даю ему место рядом.

– А кто же, – хрипло говорит Вовик и, склонившись надо мной, начинает гладить грудь, сжимая и пощипывая соски, потом переходит на живот, потом его рука проскальзывает мне под трусы и стискивает в кулаке мой член.

– Да, сними ты их, – выдавливает он из себя, и я с готовностью сдергиваю трусы и всем телом подаюсь к нему навстречу.

Он приникает ртом к моим губам, и мы целуемся взасос со страстью, которая мне до сих пор была неведома. Одновременно он массирует мне анус, засовывая палец в задний проход. Я вдруг понимаю, что хочу ему отдаться, что это очень приятно быть во власти другого мужика. Вовик тоже видит, что желание распирает меня и, подмяв под себя, задирает мне ноги, пытаясь вонзить свой член мне в анус. Но он слишком большой, и ему это не удается. Я чувствую резкую боль и выворачиваюсь из его объятий.

– Мне больно, – кричу я, – давай, я лучше в рот.

– Но ты же хочешь, – разъяренно шипит мне в ухо Вовик, – ты же сама меня привела к себе, сама, сама… («надо же, он ко мне, как к женщине», мелькает в мозгу, и я проваливаюсь куда-то в тартарары). Я чувствую, как его член тычется мне в задний проход, и с удивлением отмечаю про себя, что хочу его, хочу этой боли, этой грубости, Я хочу, чтоб он был во мне, я сам раздвигаю руками ягодицы, чтобы он вошел. Но он не входит. Зад у меня весь в огне и тут, вдруг, я слышу чей-то голос – не то свой, не то ещё кого, – который долбит мне в ухо: «Зачем тебе все это»? И я сразу трезвею, мне становится отвратительным все, что со мной происходит.

Я сбрасываю Вовика с себя и говорю: – Всё, Вовик, уходи. Не хочу больше.

Вовик поднимается и стоит, возвышаясь надо мной; член его, что называется, «падает» у меня на глазах. Потом он надевает джинсы и рубашку, берет в руки ботинки и на цыпочках выходит из комнаты.