Жена фабриканта. Том 2

Как дела? От Александры Васильевны есть известия? Что, Гаврила Андреевич заезжал или нет? Пётр заходил?

Приказчик кивнул и принялся отчитываться:

– Матушки вашей дома нет, Архип передал, что они уехали в Архангельск. Гаврилу Андреевича видел вчера, – просил передать, что заедет к вам сегодня вечером. Да, забыл сказать… Архип, когда заходил, всё спрашивал, не знаю ли я, когда вы вернетесь? Говорит, что братец ваш Петр Кузьмич недавно чуть было не помер, сердце прихватило, а потом он куда-то и сам из дома скрылся.

Ольга Андреевна с тревогой посмотрела на мужа.

– Как скрылся? А сейчас-то он дома? – нахмурился Ухтомцев.

– Этого я уже и не знаю, Архип рассказал, что никто из соседей не видел, как Петр Кузьмич куда-то из дома выходил. Больше не знаю, – озадаченно развёл руками приказчик.

– А что Архип-то искал его? Не знаешь, у него хватило ума не заявлять в полицию?

Но Григорьев сразу же помотал головой:

– Нет, нет. Что вы! В полицию он не ходил, никуда не заявлял, он вас дожидается.

Но может, Пётр Кузьмич скоро объявится? Архип ещё сказал, что обошел все кабаки и трактиры, куда Петр Кузьмич захаживать любил. Но никто из половых Петра Кузьмича не видел. Как корова языком слизала, – добавил он.

Ухтомцев хмыкнул:

– Слизала, говоришь. Это да…

Дело в том, что Петр Кузьмич имел среди братьев прозвище «коровье копыто», которое приклеилось к нему ещё в детстве. И хотя это прозвище почти забылось и никогда не произносилось вслух, когда все они выросли, нет-нет, а старшие иногда вспоминали его в разговоре между собой, когда действия непутевого брата особенно им досаждали.

Будучи хилым и довольно болезненным ребенком, Петр тем не менее любил проказничать, как и все нормальные мальчишки. Однажды в деревне он улучил момент, когда доившая корову баба отлучилась по нужде, и сам полез к корове доить, зачем-то дернув бедную животину за хвост. Корова не стерпела и пнула обидчика так, что тот отлетел к стене, разлив два бидона с молоком. За эту проказу Александра Васильевна велела отодрать сыночка Петрушу розгами, «но не больно, а для острастки». Что и было исполнено под свист и смех подглядывавших за экзекуцией через щель в сарае обоих братьев, которые еще и выкрикивали:

– Эй, коровье копытце!

И хотя Петр после того случая не перестал озорничать, к коровам он никогда больше не лез, и за хвосты их больше не дергал. Но обидное прозвище так и пристало к нему.

Петр злился на братьев, когда те дразнили его.