Жизнь без света

Живешь-живешь – день, ночь, неделя, месяц – все летит, куда-то летит, и не замечаешь, а вот сейчас вспоминать начал, удивляюсь: жизнь, какая же ты длинная!

Да жизнь штука длинная и времени, много времени прошло, что помню, расскажу, а что не вспомню – не обессудьте.

До города довез нас отец на своем «Трумене» – ЗИЛу 157-ом. Довез до самого вокзала, взъерошил мне волосы на затылке, сказал: «Держись, Юрка». Запрыгнул в кабину, хлопнул дверью, на прощанье пабакнул. Я не заплакал тогда, хотя как-то сразу тоскливо, грустно стало – вот она новая жизнь, враз началась, но я не заплакал – вроде как взрослый уже.

До города, в котором находился интернат, нужно было ехать на поезде целую ночь. Чтобы сильно не тратиться и чего ехать-то – подумаешь, всего ночь, мать купила билеты в общий вагон. Общий, так общий, чем он отличается от других, мне было все равно – на поезде ведь поедем! А отличался вот чем: в купейных начальство ездило, в плацкартных – народ попроще, а общий для колхозников и другой всякой разной шушеры.

Почему для колхозников – так ведь не было денег у них, это в городе зарплату выдавали деньгами, а в колхозе трудоднями, галочками да палочками.

В поезде мать поначалу застеснялась, а потом ничего разговорилась. Огляделась – в вагоне все свои и пошел разговор про жизнь деревенскую, про урожай, про детей, про меня. Про дорогу в интернат вызнала. Любила и умела маманя поговорить-разговорить, да только не дома – отца жизнь помалкивать приучила и мать рядом с ним больше молчала. Я тоже попритих – тусклый, желтый свет в вагоне видеть совсем не давал, все незнакомо и так много всего, и все враз обрушилось на меня, как ливень летом.

И как же мы скакали, орали, плясали под ним, дурачились, носились по лужам! А здесь, в вагоне, столько нового: колеса стучат, дети кричат, проводник ругается. И неожиданного: люди, после маманиного рассказа, меня рассматривают, жалеют, протягивают, дать хотят что-нибудь вкусное. С этой чертой, особенностью нашего народа: поделиться, помочь, кто из сострадания, кто из суеверия – подашь калеке, вроде как беду от себя отведешь, я еще не сталкивался и потому застеснялся, засмурнел, забился за мать, пригрелся и закемарил, а маманя, как наговорилась, так сидя и проспала до утра.

Приехали под утро, еще затемно, несколько часов прокантовались на вокзале и первым троллейбусом поехали в интернат. На троллейбусе я тоже ехал в первый раз, после шума поезда тихо, сиденья мягкие – не как в поезде, едет, урчит себе потихоньку.