Сухой лист

– Стой, – вполслуха проговорил Макс, вытянув согнутую в локте руку.

Богдан беглым взглядом осмотрел двор, в который они только что вошли.

Выгоревшие квартиры первых, вторых этажей, поваленные деревья с чёрными стволами, мятые баки. Изуродованные проёмы и бусы стекляшек.

Этому Богдан как раз и не удивлялся. Так и должно быть. Он почувствовал себя неуютно. Вроде и город, а людей нет. Пройдёт лет пять, шесть и улицы погрузятся в скудную зелень и дрянь, летящую с неба. Здания постепенно разрушатся, их занесёт землёй, а металл поржавеет, сгниёт и органика.

Что-то останется, напоминая о них. Может тогда птиц станет больше, а коробок из бетона меньше.

– Зачем спешим? – спросил Богдан. – Такая уж срочность. Темнеет!

– Некогда, – ответил Макс. – Давай к той насосной будке, за иву и в дом.

Сделав несколько крюков до куста, они забежали в крайний подъезд. Убранство комнаты, в которой побросали свои рюкзаки, роскошным не назовёшь, а то, что ещё осталось к рухляди не причислишь.

Кушетки, стол, тумба с выдвижными ящиками. Рамы с торчащими к центру веером зубцами разбитого стекла и грязища.

Макс прилип к углу оконного проёма. Он опасливо выглянул наружу и, высунув голову, посмотрел по сторонам. Их могли и заметить, хотя и мало вероятно, что кто-нибудь да засёк такую пробежку до подъезда.

Никого и ничего лишнего, только деревья почернели ещё больше, да контуров от разрушенных строений поубавилось. Теперь ешь, сопи и не бряцай.

– Ты здесь бывал! – понял Богдан.

– Решил перекусить, а тут Жора с грузом и один, – сказал Макс и, расстёгивая тёмно-зелёную куртку, повернулся.

Серые глаза смотрели на тумбу, черты лица сгладились. Плохо подстриженная бородка, широкий нос.

Обтерев руки о синие штаны с накладными карманами, он вытащил ящик. Сжёг один, очередь за остальными. Кофта и сапоги ночью не согреют, старые.

Вечерний и добродушный разговор у костра перед сном, перевесил тревогу. В закопчённой жестянке догорали и тлели угли, а у Богдана, тлело в области сердца.

Звёздное небо, переливается и мерцает, но романтики никакой. И та же луна, давно опротивела Богдану. Макс отвернулся и дрых, как ни в чём не бывало и облака, луна его не трогали.

«Таскаешься по сопкам и пустырям, глодаешь безвкусные, холодные консервы, невесть какого происхождения, спишь под открытым небом», – негодовал Богдан.

Когда-то он и отец сделались никем.