Дом на Солянке

– Вы пишете? – вырвалось у Басаргина, зачарованного последней фразой. Он не помнил, чтобы собеседник был прежде так с ним откровенен.

– Нет. Я, как вы знаете, слишком близко стою к современной литературе. – Должанский криво усмехнулся. – Это напрочь отбивает охоту браться за перо.

Когда Басаргин вернулся в свой кабинет, к нему подошел изнывающий от груза новостей Глебов.

– Слышал? Черняка посылают к Горькому!

– Да ну! – Писатель сделал непонимающее лицо.

– Что он понимает в интервью? – с досадой сказал Глебов.

– Конечно, ничего, – поддержал его Басаргин. – Тебя надо было послать.

Он иронизировал, но Степа принял его слова за чистую монету:

– Думаешь? Да, я бы смог! Я бы такое интервью сделал, что его бы все газеты цитировали.

– Мне-то ты что это говоришь? – пожал плечами писатель. – Сходи к Оксюковичу.

– Ему не до меня сейчас, – уныло ответил Глебов. – Дерганый он какой-то.

«Из-за Колоскова? – подумал Басаргин. – Или из-за того, что Склянский слетел?»

– Ты про Склянского слышал? – спросил он небрежно.

– Слышал. – Говоря, Глебов нервно оглянулся и понизил голос. – Его из партии исключить хотят. А может, и хуже…

Исключение из партии чаще всего означало, что готовится расправа. Но хотя Басаргина и считали гуманистом, в душе он был далек от жалости к обреченному, по-видимому, Склянскому. Потому что все эти карьеристы поднялись по чужим головам, ломая судьбы. А о Колоскове, ставленнике Склянского, писатель и вовсе был самого нелестного мнения.

Зазвонил телефон на стене, трубку снял шедший мимо художник Окладский.

– Да… редакция… Сейчас. – Он повернулся. – Максим Александрович! Тут вам звонят… Из угрозыска.

Басаргин подошел к аппарату.

– Это Опалин, – сказал голос в наушнике. – Мне сказали, что вы звонили. По поводу очерка, да?

– Совершенно верно, – подтвердил Басаргин, морща лоб и пытаясь вспомнить имя-отчество вчерашнего гостя.

Опалин шмыгнул носом:

– Приезжайте.

– Куда?

– В Большой Гнездниковский, конечно.

– А когда?.. – заикнулся было писатель.

– Через час. Устроит?

«Лучше бы я поехал к Горькому», – подумал Басаргин, но пересилил себя и буркнул в расположенный на корпусе аппарата микрофон:

– Хорошо.

Он услышал сухой щелчок – на том конце провода повесили трубку. Странным образом писатель почувствовал прилив сил. «Кажется, он желает видеть меня еще меньше, чем я его… Но это не важно.