Черный нарцисс

Типа Иванов устраивал, Петров тоже, а я чем хуже, в конце концов?

Она заметила, что становится прохладно, и вернулась в зал, но у входа столкнулась с человеком, о котором только что думала.

– Я тебя искал, – сказал Сергей. – Куда ты пропала?

Она посмотрела на него. Расстегнутый воротник, красное лицо, глазки-щелочки… И ее охватила грусть.

Чужой человек, совершенно чужой, тут можно даже слов не подбирать. Как будто тот Сергей, которого она когда-то любила, давно умер, а его место занял не слишком похожий на него двойник.

Дело, впрочем, было не во внешности вовсе, и не в поредевших волосах, и даже не в глазах. У него появились ухватки, которые ей не нравились, – ухватки хозяина жизни, человека денежного, занимающего в обществе прочное положение. Она могла не спрашивать себя, сколько книг он прочел за то время, что они не виделись, в скольких музеях побывал. Он стоял в метре от нее, но между ними были сотни световых лет.

И впервые она подумала: а может быть, правильно, что он выбрал Веру; правильно, что все случилось так, как случилось? С ней, Викторией, он бы, наверное, только мучился – любил бы, но мучился, потому что она была другой породы, ее интересовали вовсе не счета в банке, не власть и не техника завоевания места под солнцем.

Вся беда заключалась в том, что у нее было недостаточно честолюбия, и, когда рушились миры, она предпочитала стоять в стороне, и когда они создавались, тоже. Спросите Викторию, что она делала в недоброй памяти 90-е, когда все кувырком полетело. Торговала в палатке? Дружила с бандитами? Закупала валюту на черный день? Ничуть не бывало. Она училась в университете, подрабатывала переводами где могла, училась писать книги и покупала издания, которые в советское время были диковинкой, а в 90-е хлынули на рынок широким потоком. И ведь это были не только детективы, но и издания Борхеса, Гофмана и Рильке. В 90-е ей не пришлось хоронить ни одного из своих друзей, хотя в то время расстреливали на улицах, убивали в подъездах, взрывали в машинах. Но Виктория, быть может, скорее интуитивно, понимала, что есть виды грязи, которая не выводится ничем, и держалась подальше от всего, что хотя бы намекало на криминал.

Кроме того, ей с лихвой хватало убийств, которые происходили в ее книгах.

– Что-то у тебя грустный вид, – встревожился Сергей. – В чем дело?

– Да так, – ответила она. И, вспомнив, о чем собиралась с ним поговорить, рассказала ему о больной дочери Славы Хабарова.

Сергей слушал ее, потирая пальцем висок.