Хуадад-Сьюрэс

Молчаливые, непьющие, редко торгующиеся из-за цен на ночлег, не трогающие женщин, но без церемоний и переживаний о чужих моральных устоях предлагающие купить одну из приглянувшихся. Конечно, новостей о том, что творится в мире, у них узнать было нельзя, но зато всегда было интересно наблюдать за каким-то запомнившимся дикарем: за новыми татуировками и шрамами, за тем, вернется ли он домой, как всегда, примерно через шесть-семь месяцев и выйдет ли снова на промысел еще через один-два.

О, сколько барахла – бесценных сокровищ в то время – дети Ухарты теряли и выигрывали в спорах, чей маланиец дольше протянет! И сколько раз получали по шее за то, что забирались на чью-то крышу, чтобы в полном восторге подглядывать, если варвару взбредет в голову размяться.

Несколько раз на памяти Джорри глупые девицы даже убегали с наемниками после такой выразительной игры мышц. А дважды он видел, как маланийцы выясняли отношения друг с другом: быстро, кроваво, совсем не так, как на тренировке. Ему навсегда запомнилось, как один великан швырнул другого, поломив стену сарая. И заплатил за нее позже.

Так или иначе, даже после жизни в Стэржеме во взрослом возрасте Джорри так и не понял, почему люди боялись маланийцев. Ведь, видят Боги, с наведывавшимися в его деревню берийцами всегда было больше проблем. Эти чаще всего были молодыми минами со свитой, разглядывающими чужие владения то ли с целью покупки, то ли – иногда – мародерства или поджога. Часто бухие вдрызг, распускающие руки, не гнушающиеся побить крестьян, голосящие о том, что большей дыры они не видывали.

Из-за того, какой «дырой» была Ухарта – лежащая в стороне от трактов и отделенная всего двумя десятками верст да рекой от проклятой Богами Малании, – такие гости были редкостью, но всегда запоминающимся неприятным событием. Так, в двенадцать Джорри второй раз в жизни ломал ребра, отстаивая честь сестры. Мать потом две декады ему вставать не разрешала, хотя было не так уж и больно и возмутительно скучно. Но еще через декаду он уже забыл о травме.

Болезненное жжение при поворотах, наклонах и глубоких вдохах, продолжающее его мучить, доказывало, что мать Стенолаза была очень мудрой женщиной и что после драки с Еремией ему следовало какое-то время поваляться, несмотря ни на что. На возникшие одновременно дорогие сердцу образы тут же откликнулась неприятная тяжесть где-то в груди. Пытаясь не дать развиться совсем уж горьким воспоминаниям, Джорри начал нарочито пристально глядеть по сторонам.