Старушки-подружки. Сборник ироничных рассказов

До того приятно было всё это видеть.

Бывшая профессорша в такие моменты всегда думала о том, что французы люди исключительно талантливые. Жаль, что мы с ними так нехорошо обошлись в 1812 году. По деревням вилами добивали. Ужас какой, какая дикость! Сейчас бы жили вместе. Вместе ходили бы за хлебом, за молоком. В кафе, в бульонную, в Александровский садик. Вместе кормили бы голубей возле Исаакиевского собора.

– Dire bonjour.

– Bonjour Madame.

Старухи в шляпах очень любили французов. Прямо боготворили их.

За язык с прононсом, за переливистое «эр», за изысканное искусство. Ведь по сути всё самое красивое родилось там у них, во Франции. Немцы с англичанами ничего такого не придумали и миру не подарили. Только пакости какие-нибудь. А французы… Ах! Что там говорить! Кто сказал, что русские женщины самые красивые. Глупости это. Француженки лучше всех на земле.

Той, которая не Ася, а Софья Михайловна, когда-то очень хотелось стать француженкой. Умереть и родится потом снова во Франции, чтобы жить где-нибудь в Париже на улице с красивым названием Этьен Марсель.

Гулять по набережной Сены, восхищаться великолепными готическими соборами, кормить голубей на Монмартре…

Софья Михайловна любила зал Рубенса. Изобилие голых тел на картинах этого мастера её возбуждало. Когда она смотрела на эти картины, румянец появлялся на её щеках, мелкие капельки пота выступали на лбу. И дышала она неровно. Когда она долго находилась рядом с этими картинами, у неё даже мысли рождались ненужные, не свойственные её возрасту.

В общем, те самые мысли, которые посещали её в тридцать лет.

Ася в зал Рубенса заходила с испугом. Её смущали обнаженные мужчины и женщины. Их массивные, полные скрытой энергии тела, внушали ей опасение. Сухонькая и смущенная Ася чувствовала себя в зале Рубенса ещё меньше, ещё беззащитнее, чем пять минут назад. Ей хотелось поскорее покинуть это громоздкое помещение с большими картинами, чтобы посмотреть на что-то более уютное, спокойное, умиротворяющее.

Она брала Софью за рукав и настойчиво подталкивала к выходу:

– Пойдем отсюда. Тут как-то неуютно мне. Как будто я в общую баню попала.

– Скажешь тоже, – огрызалась Софья Михайловна.

– Пойдем.

– К Рембрандту опять?

– Да хотя бы к нему.

И они направлялись в соседний зал, где Ася ничего кроме умиления не чувствовала. У Рембрандта на картинах всего было в меру. Как в жизни. Это Асю успокаивало. О Рембрандте она могла даже немного порассуждать.