Излом

– Всенепременнейше! – поразил нас мудрёным словцом Алексей Григорьевич. От уважения мы даже стали величать его по имени-отчеству. Недолго, конечно.

Более опытные друзья потащили меня похмеляться в спиртовую кладовую. Потоптавшись и настроившись на нужную волну, Чебышев распахнул дверь.

– Тамарочка, с прошедшим тебя, лапочка. Скучаешь?

Пашка подмигнул мне.

Кладовщица недобро уставилась на нас.

Не обращая на это внимания, Чебышев сел на соседний стул, мы с Заевым остались стоять.

– Как праздники провела? – гнул свою линию Алексей Григорьевич.

– Чего надо? – рявкнула кладовщица, прикидываясь непонятливой.

– Ничего, Тамарочка, ничего. Пришли тебя поздравить, – не сдавался Чебышев, протягивая шоколадку.

Женское сердце отмякло, взгляд повеселел.

– Дай-ка, думаю, проведаем, как она там? – искусно разыгрывая умиление, сюсюкал наш гуру.

Умиротворенная кладовщица довольно колыхнула мощным бюстом.

– А ты, Тамарочка, у нас цветёшь, – будто случайно, учитель глянул на сейф.

– Скажешь тоже! – кокетливо поёрзала тяжёлым задом, насилуя стул.

– Э-э-эх! Жалко я женатый! – перешёл к последнему этапу сэнсэй и, пощелоктив губами, чмокнул её в щеку.

– Брейся тщательнее! – зашлась смехом кладовщица, отталкивая его.

– Молодец! Грамотно охмуряет, – шепнул мне Пашка.

– Тамарочка, смотри, парень на ладан дышит, – показал на меня Чебышев.

– Надо помочь.

– Бедненький, где это вас так?

– Бандитский пуль! – скромно потупился я.

Тяжело вздохнув, кладовщица с трудом отлепилась от стула и, гремя связкой ключей, направилась к сейфу.

Чебышев алчно потел руки за её спиной, Заев, затаив дыхание, с вожделением глядел, как заполняется двухсотграммовая баночка.

– Тамарочка! Любовь ты наша, – пустил слюни умиления Чебышев, доставая из безразмерного кармана пол-литровую стеклянную банку.

Брови кладовщицы удивленно поползли вверх.

– Нет, нет, – замахал он рукой, – налей бээфчику для работы.

Всё время, пока поднимались на четвёртый этаж, Лёша отплевывался.

– Умывается она или нет, вся рожа лоснится.

Пашка безрезультатно давил в себе приступы смеха.

– Как ты через её грудищи-то дотянулся? – перестал бо-

роться с приступами. – Александру Матросову легче было своей грудью дзот закрыть, чем тебе её бюст. Могло бы насмерть защемить.

На четвёртом этаже из своей кладовой выглянула усохшая от злости Митрофаниха.