Ха-ха, Хэйхэ

По опустевшим и затихшим, темным улицам, бродили молча, словно пьяные на палубе – во время шторма – одинокие и злобные, в дымину пьяные, сомнительные личности, всё в тех же драных пиджаках и тех же тельниках, в кирзовых, бурых сапогах, каких-то пыльниках и обветшалых телогрейках. Ни малейшего, хотя бы слабого намека на всеобщее, неудержимое веселье в этом не было. Они не пели, не плясали, только горестно – мычали что-то, – как недоенные, квёлые, с тяжёлым выменем коровы, летним вечером, на пыльной улице в деревне.

Это зрелище повергло нас в неизъяснимый и мистический, животный ужас. Дискотека этим вечером… у нас, похоже, отменялась. Да и не было – там дискотеки никакой. Ну как по-вашему, какая нахрен дискотека, ни к чему она, когда и так всё вышло просто замечательно, настолько здорово сложилось этим вечером? Какая к черту дискотека, вы скажите мне!

Веселья больше не хотелось. Пару дней ещё мы отсыпались до двенадцати гостиничке, купались в озере и пили Жигулевское, а в понедельник, получив свои анализы, а также деньги на дорогу и «подъёмные», пошли пешком к аэропорту.

К удивления, каких-то признаков общественного транспорта я в Белозерске не заметил, их там не было…

Летели мы (как оказалось – «кукурузником») в большой посёлок с романтическим названием Седой ручей. Хотя, возможно, я и путаю, прошло уже немало лет, поймите правильно. Вполне возможно, он был Белым, как и озеро, но суть не в том. А уж оттуда, лесовозиком, через луга и заболоченные просеки, в поселок с именем Медвежий, ну а далее, пешком в тайгу, на наш участок.

Как мне помнится, ещё пятнадцать километров, вдоль извилистой, холодной речки, до лесной делянки сборщиков – той самой, хре?новой живицы. Но, пожалуй что, об этом в следующий раз, не в этой повести.

С тех пор минуло много лет, но и дорогу ту – в аэропорт, и кукурузник этот, крохотный, я словно вижу наяву, запомнил всё это почти воочию.

…Июльское безмолвие, горячим морем полувыжженная, жёлтая, трава почти до горизонта, в пыльном облаке – телега, лошадь на грунтовке и настойчивый, печальный звон, – трещат цикады и кузнечики – в густой траве. Домишко сирый за заборчиком, сортирчик будкой, одинокая и сонная – корова рядышком, пощипывает походя – сухую, жёлтую траву; стучит размеренно – своим мотором тракторишко… и безветрие. И африканская жара на русском севере. Аэропорт.