Прекрасный белый снег

– Ну мне бы здесь ещё, пожалуйста, немного хоть, совсем недолго поработать над соскоками, – уже едва ли не в слезах шепнула Светочка. – Ну не выходит ведь! Ну сами же всё видите!

– Ну что же, ладно, – оглянувшись на мгновение, – к закрытой двери – прошипел он в тихом бешенстве, – похоже, девочка меня уже не слушает. Сама же, дрянь, и напросилась, получается… – и со словами: – будешь ты, поганка, слушаться? – хлестнув с оттяжкой эту маленькую девочку, – чуть ниже попы, с разворота, прохрипел уже: – А ну-ка марш отсюда, сучка малолетняя!

Такого ужаса, такого унижения она не знала в своей жизни никогда ещё.

Как это было отвратительно, а больно как! «Ах, если только бы вы знали, знали только бы!» – припоминала уже после это Светочка. – Обидно, горько, унизительно до ужаса, до горьких слёз, тугим комком застрявших в горле вдруг, немого крика этой, детской ведь совсем ещё, так больно раненой души: «За что он так её?! За что ей всё это, за что? Вчера же только ведь, едва не дочкой называл!» Она отчаянно, внезапно охнув, что-то всхлипнула растерянно, схватила чешки и, закрыв лицо ладонями, глотая слёзы на ходу, повесив голову, бегом помчалась в раздевалку.

Дома Светочка полночи плакала в постели в одиночестве: ей было горько и обидно, жаль потраченных – уже напрасно ведь – рыдала она горестно, таких упорных и тяжёлых, долгих месяцев; ей вспоминались бесконечные и сложные – прыжки и брусья, и бревно и акробатика; свои кровавые мозоли эти вечные; до синевы уже, хронически разбитые, больные пятки; оглушительное, общее, звенящим хором это: «Стой!» – в застывшем только что, спортивном зале; лица гордых ей родителей; её подруги: и по группе и по лагерю, и первый тренер; и в который раз по-новому, опять по кругу, и казалось, без конца уже…

Услышав ночью её тихие рыдания, пришёл отец, она отчётливо запомнила, как он поглаживал родную свою доченьку по ее светленькой головке, прицеловывал, и говорил, что всё пройдёт и всё наладится; a вот когда она сказала ему это всё, поднялся тут же с перекошенным от ярости, чужим лицом, и со словами: «Эта гадина за всё поплатится у нас, он прямо завтра же, за всё, мерзавец, мне ответит!», в тихом бешенстве и, весь трясясь, ушёл курить, тогда она уже, почти с мольбой: «Не надо, папа, да оставь его! Пускай живёт! Ему же хуже будет, папочка!», пошла на кухню – утешать его сама уже, и села к папе на колени, словно в том её, забытом детстве.