Блаженство кротких

 Триумф и облом

– Клюев, говорите? – сонно бормотал Степанченко, разглядывая фотографии на экране и натирая кулаком правый глаз, – Где-то я этого Клюева уже видел… Ё! А баба какая страшная. Прямо ведьма. Хорошо, что не к ночи увидел.

Ренат неожиданно вступился за подопечную, – Это фотка так вышла. Она просто загнанная, усталая и обозлённая.

Степанченко упёрся в капитана вопросительным взглядом, затем безразлично махнул рукой. – Пойду закину в поисковик.

Шаркающего Степанченко едва не сбил Полежаев – взлохмаченный и краснолицый, как индейский вождь.

– Батюшки. Эпидемия пришла. А где белый намордник? – широко улыбнулся Ерохин.

– Не ссы, я уже не заразный, – прогундосил Юрий, грузно заваливаясь в кресло. На лиловом лбу проступили крупные капли пота.

Он прокашлялся, прикрыв рот ладонью. – Ну как там? Не томите.

Витало ощущение прорыва плотины. Сновали сотрудники. В это утро помешать делу не могло даже непосредственное руководство полковника Можайского, беспрестанно отиравшегося в группе.

Вдруг муравейник замер от крика из коридора. Все знали импульсивность Степанченко, но не да такой же степени.

– Тебе оса в штаны залетела? – спросил Варёный, когда Степанченко дрожащими руками вставлял флэшку в настенный экран. За ним собрался любопытный полукруг, а на экране вспыхнули две фотографии: надменный узколицый субъект с наглым взглядом, и осунувшийся доходяга с черными мешками, напоминавший наркомана в ломке, в котором узнавался ночной задержанный.

Степанченко сдвинулся от экрана. Его распирало, но он молча обшаривал глазами напряжённые лица.

Первой громко всхлипнула Мурцева.

Её опередил Ренат, – Это же Климов!

Ерохин застыл с неприлично открытым ртом. Полежаев медленно поднялся на подлокотниках, вытянув шею, – Ну ни хрена себе!

Затем вскочил и двинул к Ерохину.

– Ты как тогда допёр? Колись. – Он вскинул руки, собираясь обнять, но кашлянул и отстранился, – Ну ты опер. – Полежаев снова плюхнулся в кресло.

Сергей не мог вспомнить причины озарения или помутнения, когда ему привиделась связь между этими делами, и когда он был высмеян Полежаевым.

Юрий зашёлся в приступе кашля. Щёки горели, глаза слезились. Поднималась температура, и он был отправлен на служебной машине домой.

Едва за героическим майором закрылась дверь, как Степанченко выложил на стол примятый листок.