Не буди лихо

Димка внимал увлекательным повествованиям, похожим на приключенческие новеллы, открыв рот, умилялся трогательной чувствительности, восторженному ликованию подруги, на ходу сочиняющей причудливые истории. И верил в то, что так и было на самом деле.

Наверно он был единственным, кого соблазняли и завораживали её неуёмные фантазии. Учителя и родители буйное воображение девочки воспринимали скорее как порок развития.

И ладно. Подумаешь!

Однажды она призналась маме, что у неё есть друг, который больше, чем друг, которого зовут Дима.

– Мамочка, мне кажется… что у нас не просто дружба, это нечто большее, такое… волнующее, трогательное. Он необыкновенный, особенный! Дима говорит, что я просто прелесть, что такие девочки рождаются раз в тысячу лет. Можно, я его в гости приглашу?

– Пожалуй, не надо, дочка, пусть он и дальше так думает. А ты осторожнее. Всё необыкновенное, девочка, заканчивается беременностью.

Было очень обидно, но мама есть мама.

На выпускном балу (настроение в тот памятный день было до невменяемости сентиментальное, эмоционально насыщенное сверх всякой меры, даже слегка плаксивое), они с небывалым пылом обнимались, целовались по-настоящему, словно прощались навеки.

Вика ревела взахлёб, сама не понимая отчего. Было одновременно очень хорошо и слишком плохо. Девочка вжилась в школьные будни, привыкла к ним, к подругам.

Даже Дима не мог полностью заменить уютный, предсказуемый мир.

После школы любимого почти сразу призвали в армию.

Вика ждала его, как обещала на проводах, писала обстоятельные, с массой мельчайших подробностей, глубокомысленных размышлений и сокровенных переживаний сентиментальные письма.

Вообще-то она ни о чём настолько серьезном как создание семьи не помышляла, но ведь поклялась на волне эмоционального всплеска, сопровождающего расставание на длительный срок, ждать солдатика, значит необходимо выполнять обязательство.

Конечно, давать обещания, клятвы – довольно опрометчивый, не очень разумный импульсивный поступок для незрелого возраста. Обещание отложить жизнь на целых два года напоминало Вике строгий собачий ошейник: очень уж неудобно постоянно контролировать каждый шаг, ограничивая себя в желании совершать спонтанные жизнерадостные поступки.

Словно к столбику тебя привязали: сиди и жди непонятно чего.