Смутные годы

И петли заскрипели, певуче и приятно. А он замолчал, прислушался… Их напев, неповторимый, странный, как слог молитвы, смысл её глубокий, лечил и успокаивал его… Он мягко улыбнулся, с любовью ласково на ключаря взглянул.

От его взгляда Шишкин смешался и торопливо вышел от него. Он знал, что архимандрит упрям и не отступится, когда речь идёт о благе обители. Вернулся он не скоро. С трудом отдышался от непривычного подъёма на колокольню церкви Пресвятого Сошествия Духа, высоко взметнувшуюся над всеми монастырскими постройками, и вошёл в келью к архимандриту.

Иоасаф молился, стоя на коленях подле киота.

– Тихо у поляка, отче, тихо, ни огонька, – сообщил ключарь. – Спят, должно быть.

Иоасаф сухо поблагодарил его и тяжело поднялся с колен: «Теперь пора и к воеводам…»

Перед рассветом на монастырский двор полезли люди из келий, палат, амбаров и щелей. Забегали стрельцы и поселяне, петляя, как зайцы на свежевыпавшем снегу. Они сбивались в сотни, строились и собирались у соборной церкви.

В огромной людской массе совсем исчезли иноки архимандрита, как бусинки, упавшие в песке. В чёрных рясах, с длинными волосами, которые упрямо лезли из-под скуфеек на белый свет, чуть сутулые, с костлявыми плечами, они, взяв в руки сулицы, смиренно встали со всеми вместе в ряд.

Над площадью клубился пар, носился приглушённый говор, и тут же вздохи, стук копыт, и бряцало оружие. Топтались пешие на месте, а всадники ругались сонно, вяло горяча коней…

– Тише, братцы! Глянь – идут!

Из собора вышел архимандрит, за ним князь Роща-Долгоруков, Валуев, Голохвастов и Жеребцов с сотниками.

Долгоруков остановился на паперти, рядом с Иоасафом, и поднял руку.

– Товарищи, братья мои! – крикнул он воинам. – Скоро, очень скоро сюда придёт большим полком Скопин-Шуйский! И Сапега побежит! Сочтены его дни под стенами! Нам же повелел князь Михайло испытать его силу! Покажем, что умеем драться, защищать свои дома, жён и малых! Сейчас, на вылазке – всем гарнизоном!.

.

Он отступил в сторону, давая место Иоасафу.

– Сыны мои! – дрожащим голосом заговорил архимандрит. – Мы чаяли милосердного, в Троице славимого Бога нашего милости и оборонялись от польских и литовских людей. И не оскорбил латынянин своей ногой нашей святыни. Кельи и палаты обители запустели, ибо прошёл злой мор за грехи наши перед Богом: за то, что каждый стал думать токмо о своей выгоде в ущерб вере и государю.