Мелодия дождя

Кажется, что под покровом огромных стволов, уносящихся ввысь, где шевелятся на холодном ветру ажурные переплетения голых ветвей, доносится тихий шёпот. Возможно, деревья делятся между собой впечатлениями. Очень тихо, чтобы не нарушить покой многочисленного лесного населения, крайне застенчивого и пугливого. Обитателей и увидеть-то можно лишь притаившись, да и то невнятно, мельком.

Обернёшься на шум, травинка сухая вибрирует. Мышка ли пробежала, уносящая в норку последние предзимние припасы, пичуга ли вспорхнула, голодная и промокшая, а может просто сухая веточка надломилась и спланировала, но в голове скребутся выдуманные от испуга сказочные персонажи.

Когда над кронами деревьев разгуляется ветер, недовольные стволы шумят, потрескивают, пытаются прогнать нежданного гостя, раскачиваются, скрипят, чтобы его напугать.

В такие минуты к проходящим под ними людям подкрадывается страх, рождаются немыслимые фантазии, заселяющие поляны и чащи всякой выдуманной от страха или избытка впечатлительности разнообразной магической нечистью.

В детстве Лёнька перечитал множество книг, где шишиги, лешие и кикиморы наводили ужас на любого, кто вступил ногой на их территорию. И ведь верил в их существование, по-настоящему, до дрожи в коленках и мурашек по всему телу. Особенно боялся бабая, приходящего ночью к непослушным детям, которые не засыпают вовремя.

Несмотря на детские опасения, лес он любил беззаветно, проводил в нём всё свободное время.

Поляны и чащи пробуждали сильные эмоции, дарили радость. Но сейчас Лёнька брёл, не разбирая дороги, не обходил даже бурелом, погружённый в трясину неразрешимых проблем и переживаний, суть которых сложно было осилить.

Собственно, леса он просто не замечал. Не до него было. Душу рвало прощание с прошлым, точнее, с любовью и с Милкой.

Навалилась, назрела, словно воспалённый фурункул, необходимость переоценки ценностей. Того и гляди прорвёт. Сцепились в голове непримиримые противники – любовь против ненависти и безразличия.

Оказывается и так бывает. Сколько ни бился Лёнька, старательно вытаскивая из душевных хранилищ сентиментальные чувства, не мог никак что-либо, касаемое Милы, вывести за скобки, чтобы можно было со спокойной душой выбрать способ дальнейшего существования.

Чего только не передумал. В голову приходили немыслимой дикости намерения, от планов мести до желания покончить с собой.