Фельдмаршал

Говорят, столяры смастерили специально таким… А носильщики, положив тело в гроб, покрыли его стареньким покрывалом, затем вбили покойника кулаками в тесный гроб, помяли тиару[5 - Тиара – головной убор папы римского, имеющий вид тройной короны.]… Не было ни свечей, ни лампадки, никого из священников! И тех, своих-то, достал он здорово… Таков раб рабов божьих… Хи-хи! – хихикнул он. – Рим без святости… Это языческий город…

Он прерывисто задышал, остановился, и что-то отвратительно забулькало внутри у него…

Это, что говорил «Чахоточный», была ужасная ересь.

Понс это понимал. Но от этого, от запретного, огнём вскипала в жилах кровь. И после такого очередного общения с «Чахоточным», который так смело говорил о папах, он не мог уснуть до самого утра. И у него постепенно зрела мысль, что отсюда, из монастыря, надо бежать.

И этим он поделился с Рони.

– Зачем здесь оставаться? – спросил он его, хотя и не ожидал ответа. – Чтобы вот так, шёпотом, говорить что-то еретическое, и загнуться как «Чахоточный»!.

.

И он, мучаясь, не зная ещё по малолетству ничего о жизни, видел для себя спасение от серого существования в монастыре только на службе у короля, в тех же гвардейцах.

Рассказал «Чахоточный» Понсу и другим юным послушникам и о Леонардо да Винчи[6 - Леонардо да Винчи – итальянский художник, учёный, инженер и философ.].

– Великий художник был! – просипел он…

Он уже не выходил из своей кельи. Изредка к нему наведывался старый аббат Арменгауд. Посидев у его ложа, он что-то бурчал себе под нос и уходил.

Понс же приходил к «Чахоточному» после аббата, зная, что в этот день тот уже не придёт второй раз к умирающему. И там он оставался надолго. С собой он приносил вина. Его он воровал в винном погребе, этому научил его «Чахоточный». И тот, глотнув бодрящей влаги, оживал на некоторое время: его глаза блестели, обострялись мысли, чувства, и он рассказывал, рассказывал ему о жизни в монастырях, о проповедниках, о папах… А Понс слушал… Заметив, что «Чахоточный» начинал клевать носом, он подливал ему в чарку вина.

И тот снова оживал.

* * *

Прошло ещё два года. Наступило лето 1551 года.

Ночь, тёмная, жаркая. Стройный и высокий ростом, худощавого сложения юноша ловко вскарабкался, как кошка, на стену монастыря. Горячая, после знойного дня, она обжигала.

В этой стене, в этом монастыре, Понс знал каждый камень, каждую складку и щель. Ежедневный крестьянский труд благотворно сказался на нём.