Напиши себе некролог

Уж как рыдала, когда Говориловна ее уговаривала. У меня сердце кровью обливалось.

– В какой хор?

– Про то Говориловну спросите.

– Кто такая?

– Сваха местная, в Соляном переулке живет. Только не вздумайте ее Говориловной назвать, еще обидится. Пелагея Гавриловна она.

– Садись, касатик, – Говориловна с ходу пригласила за стол, заставленный пирожными и вазочками с вареньем. – Чай али кофий?

Арсений Иванович попытался представиться:

– Яблочков…

– И яблочков подадут, коль желаешь.

– Я по делу…

– Знаю, касатик… Невесту ты ищешь.

Блондинку, брунетку, рыжую?

– Эту, – сыщик сунул фотопортрет Гневышевой.

– Белены, что ль, объелся? Она ж «голая»[24 - Бесприданница.]. Ни в столе краюшки, ни в мошне полушки, одна копейка и та ребром. Давай лучше вдовушку за тебя посватаем. Век будешь благодарен: одна рука у ней в меду, другая в сахаре…

– В другой раз.

– Думаешь, ждать тебя, голодранца, будет? Таких касатиков, что сельдей в бочке.

– Я тебе не касатик. Сыскная полиция, чиновник для поручений Яблочков, – наконец сумел представиться Арсений Иванович.

 – Где находится Капа Гневышева?

Говориловна пожала плечами:

– На Моховой, дом Зубовой, вход со двора, аккурат под крышей…

– Где проживает, без тебя знаю. Только нет ее там, сбежала.

– Врешь! – очень искренне удивилась сваха.

– Не забыла, с кем говоришь?

– Прости, касатик, вырвалось. Удивлена потому что. Девка-то она красивая, в содержанки определить раз плюнуть. Но артачилась, нос воротила, мечтала замуж по любви.

А я ей: «Глупенькая! Чтоб по любви, нужны деньжата. Шитьем-то их не заработаешь. А вот пением запросто». Слышал бы ты, как она поет, касатик, голосок – прямо ангельский. Но не уговорила. Сбежала, говоришь?

Яблочков встал.

– А про вдовушку подумай. Денег у ней столько, за всю жизнь не сосчитаешь.

Догнала его во дворе:

– Знаю, где Капа…

– Где?

– Поклянись, что Ирму проклятущую прижмешь, заставишь заплатить.

– Кто такая?

– Хозяйка русского хора в «Крестовском саду».

Столкнулись мы с ней в прошлую пятницу на Литейном. Я обрадовалась, потому что двадцать рублей мне должна. Прачку ей осенью пристроила, Фенькой звать. На рожу, правда, не вышла, вся рябая, но поет звонко. Восемьдесят рублей Ирма отдала сразу. А двадцать поприжала. Вдруг Фенька не потянет? Но та поет и поет. Ну так вот, столкнулись мы, стала я с Ирмы деньги требовать. А та в ответ на жизнь давай жалиться. Мол, доходов нет, потому что певички ейные примелькались.