Карельские рассветы

Строптивые, своенравные, бунтари, не переубедишь, не переломишь… А Антонина пыталась искоренить в них "когановское" бунтарство, стараясь "построить" мальчиков – "им же лучше будет, меньше шишек в жизни набьют, если отучу их вечно лезть на рожон с шашкой наголо!".

И еще одно – она чувствовала себя комфортно только когда полностью контролировала все и всех вокруг. "Я так люблю, когда муж рядом… РЯДОМ, Я СКАЗАЛА!!!" – не раз дразнил ее Ефим. "Ну и что? – спокойно отвечала она. – Это плохо?"

Но муж и сыновья не поддавались "перестройке", и взять их измором – "прекратите сопротивляться, признайте мое главенство, и все у нас будет в шоколаде" – не получалось.

В придачу Коган не особо страдал, когда она уехала. Почти сразу же он замутил роман с девицей, которая помогала беглой арестантке Навицкой скрываться от погони (жаль, ее тоже отмазали, укрывательницу!). А когда Антонина попыталась построить по своим правилам встречи Ефима с сыновьями в Москве, мягко сказал: "Мейн зихартс, я не сапожником работаю, а юристом, и все подходы знаю.

Суд не лишал меня родительских прав, и препятствовать моему общению с детьми ты не можешь. Я ведь пока по-хорошему предостерегаю, а могу и на рычажки нажать…" Вид у него при этом был, как у улыбающегося крокодила, сожравшего Солнце в сказке Чуковского. "А разве твоя цыганская лахудра не может нарожать тебе новых детей?" – резко спросила Тоня, понимая, что муж прав. Со всеми судейскими он на короткой ноге, права свои знает – хоть ночью разбуди, и в самом деле не стоит с ним ссориться. Но произнеся эти слова, Антонина испугалась. Его глаза так опасно сощурились, что бывшая жена отступила на шаг. "Будь ты мужчиной, уже пожалела бы о своих словах, – процедил Коган. – Советую впредь лучше следить за речью!"

Антонина поняла, что против Ефима не попрешь. Но из сыновей попыталась вылепить удобных и покорных мальчиков, приучить их к мысли, что от мамы ничего не утаишь, и расплата за каждый проступок неминуема, за послушание у нее есть пряник, а за ослушничество – кнут… И вроде бы это ей удавалось.

Но Давид после школы уехал учиться в Петербург, а теперь решил там и остаться. И Моисей уже вострит лыжи в алые корпуса Университета профсоюзов на улице Фучика, где в начале 90-х учился и их отец…

В этом Тоня отчасти винила Навицкую. Если бы Ефим не взялся защищать эту девицу, у них не произошел бы полный разрыв.