Умри, Джерри!

И снова разочарование настигло доктора Деньё, когда Том сбежал с вечеринки, на которой так и не произошло ничего настолько страшного. А какие надежды на неё возлагались… как бы это ни звучало.

В реальности, как и там, в Ночь Всех Святых, у Тома по щекам текли редкие, концентрированно горькие слёзы, которые он пытался сдерживать, но не мог. Он крутился, бормотал то, что было в те минуты в голове, а потом затих, будто бы на самом деле заснул.

В голове было черным-черно: ни мыслей, ни чувств.

Месье Деньё подождал достаточно, внимательно смотря на пациента, но тот не произнёс больше ни звука, будто находился в подобии коматоза или действительно спал.

Он предпринял попытку подтолкнуть Тома к продолжению рассказа, говорил правильные слова, задавал вопросы, и тот откликался, но после этого вновь замолкал, и только музыка лилась из колонок, не позволяя воцариться тишине.

Процесс вспоминания натолкнулся на преграду, пока ещё неясной силы и природы, обойти которую так сходу не удавалось.

И, возможно, и не нужно было этого делать, Том поведал достаточно для одного сеанса.

«Один сеанс – один день», – напомнил себе доктор Деньё о том, что не надо спешить.

Он вывел его из транса. Том на протяжении нескольких секунд продолжал лежать, отрешённо смотря перед собой из-под полуопущенных ресниц – горькая память не могла мгновенно интегрироваться в сознание и лечь на своё место в голове. Затем он сел, стёр подсохшие дорожки слёз, провёл по волосам и глянул на ладонь, словно ожидая, что на ней должны были остаться следы ягодной водки, которую ему вылили на голову.

На душе было горько до того, что ныло меж рёбрами, сдавливало лёгкие от обиды.

«За что?», – стучало молоточком в висках, и лицо изламывало от боли, точно как тогда, в Ночь Всех Святых, когда всякая нечисть лезет из своих углов.

Гипнолог остановил взгляд на его лице: по краснеющим глазам и дрожащим губам было похоже, что прольются новые слёзы.

– Том, давай поговорим о том, что ты вспомнил, – проговорил он.

Том замотал головой, забрался на кушетку с ногами, обнял колени, закрываясь ими.

– Том?

Губы задрожали сильнее. Том стиснул зубы и даже задержал дыхание, чтобы не пустить наружу рвущиеся постыдные слёзы. Закрыл глаза. Хотелось исчезнуть отсюда и оказаться дома, где тепло и подвёрнутая нога не болит.

А нога и так не болит, потому что с тех пор прошли почти четыре года. От осознания этого стало ещё хуже, аж жилы на шее свело.