Ангел с человеческим сердцем

Ворвалась в комнату и закрыла дверь на ключ. – Дэвид!! Где ты, Дэвид? – с робкой надеждой спросила громким шепотом. Но ответа не было. Заметалась из угла в угол, дергая занавески, и сорвав покрывало, в надежде увидеть его на подоконнике, на кровати – где угодно, только бы увидеть. Дрожащими руками я скидывала на пол все, что попадалось на пути. Не выдержала, позвала громче, зная, что в этом нет надобности – будь он где-то рядом – уже отозвался бы. Меня затрясло. Мелкая вибрация прошлась от сердца по всем моим органам и подкосила ноги.

Спотыкаясь на ровном месте, я пыталась различить хоть что-то под ногами, невидящими от слез глазами. Чаша терпения была наполнена до краев, и изливалась густой пеной, как шампанское в переполненном бокале. – Пожалуйста, Дэвид, не своди с ума!!! – плакала, отчаявшись, но его нигде не было. Рыдания разрывали мое горло и, зная, что это конец, закричала так, что сама перестала слышать свой голос: – НЕТ!!!! ДЭВИД!!! ПОЖАЛУЙСТА!!! НЕТ!!! ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС!!! ДАЙТЕ НАМ ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ! ПОЖАЛУЙСТА! ЕЩЕ ПАРУ МИНУТ! НЕ ОТБИРАЙТЕ ЕГО ТАК БЫСТРО! У МЕНЯ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕТ! Я ДАЖЕ НЕ ПОПРОЩАЛАСЬ С НИМ! Внизу раздался звон битого стекла и крики мамы: – Элизабет!!! Элизабет!!! «Мы уже дали ему возможность с тобой попрощаться! Подумай о матери!», – указательным тоном сказал чужой голос внутри меня. Я разозлилась и выпалила в ответ: – Кто подумает обо мне!!! Я любила его одного! Он научил меня любить!!! Я завопила, вложив в этот отчаянный вопль всю боль и всю ненависть. Но ответом была тишина. Мама прибежала наверх, и судорожно дергая ручку двери, закричала ужасным чужим голосом: – Элизабет, открой, девочка! В чем дело, Элизабет!? Элизабет, мне страшно, открой! Пожалуйста, родная моя!!! Ты пугаешь меня!!! Она плакала – снова плакала из-за меня, но я не могла ни успокоить её, ни даже пошевелиться. Я была пустой фарфоровой куклой без сердца и души. Меня теперь ничего не интересовало, и никто не был нужен. Упала на колени и опустила голову. Тело было тяжелое и казалось чужим. Не знаю, сколько так просидела, но крики за дверью все не стихали. Издалека доносились глухие удары о дерево чем-то металлическим. Промелькнула одинокая мысль: «Ты знал, что они пришли, и ушел, не прощаясь… Что же ты сделал?!» Далекие и родные голоса мамы, Сони, и Роберта неразборчивыми обрывками доносились до моего искалеченного сознания не больше нескольких секунд.