Суд Рейнмена

Хилые сутулые плечи, на которых висят нелепые бес-форменные рубашки с капюшонами, мешковатые штаны на кривых паучьих ножках, прыщавые физио-номии и пустые тусклые глаза. Фигуры громко хрустят семечками и бесконечно сплёвывают себе под ноги, поглядывая в сторону подъезда.

Окно полуподвала разбито. В такую пробоину он легко проберётся, не оцарапавшись.

Из дыры тянет плесенью, крысами и выгребной ямой. Расшатанная дверь в подъезд приоткрыта. Он выходит из густой вони полуподвала и слышит от почтовых ящиков возню и визгливую похабную скоро-говорку из размалёванного рта соплячки с крашеными патлами, похожими на мочалку и бегающими гла-зами дворовой сучки:

– Так ты поняла, …, … старая? Ещё раз, …, …, …, мусорам стукнешь, …, в асфальт тебя закатаем, …, с твоим… вместе! Поняла, …?!

Трое у ящиков: вульгарная раскрашенная полуодетая девка, орущая во всю глотку, сопляк, похожий на тех двух у подъезда, и человек, которому третий уродец заламывает руки, а малолетка в джинсах, чуть не спадающих с толстой задницы, избивает схваченного, продолжая драть горло.

Он заносит нож и наносит удар, и девица, хрюкнув напоследок, валится, ударившись головой о поч-товый ящик, несколько раз дёргается и затихает. Её сообщник, прыщавый сопляк, выпускает свою жерт-ву, пожилую женщину в перепачканном болоньевом плаще, и пятится. Мальчишка молчит. Но не потому, что понял: только так он может спасти свою никому не нужную жизнь. Просто у него отшибло дар речи от страха, который охватывает их всех, когда они понимают, что беспомощны.

Сокрушающий удар в челюсть швыряет подвывающего от ужаса сопляка головой об дверь подъез-да. Хлипкая дверь от удара слетает с петель, сшибив с крыльца ещё двух уродцев, наверное, подавивших-ся своими плевками от неожиданности.

Он спускается следом, переступив через барахтающуюся в грязи возле подъезда кучу, и ныряет в подворотню. Там он, не сбавляя шага, прячет нож в потайной карман, срывает с головы маску, прячет её во внутренний карман куртки и выходит на улицу, на ходу надевая кожаную кепку с козырьком.

Ему нисколько не жаль ту размалёванную соплячку в приспущенных штанах. Она сама виновата, потому что сознательно превратила себя из человека в двуногую грязь. Осталось только отвращение, как будто он босой ногой раздавил таракана на собственной кухне.

Поверх кепки он набросил капюшон, затянул завязки и поспешил к остановке.