Sophia Isla. Доблесть маленькой души

Расходиться охмелевшими и разговорившимися мужчинам не хотелось, но, вспомнив про сына, Мартин решил двигаться в сторону дома.

По возвращении домой Мартина захлестнула ярость.

Весь пол был перепачкан до неузнаваемости, от былого порядка не осталось и следа, а в центре этого хаоса, как ни в чем не бывало, спал Виктор. Рядом с ним лежали мамины кисточки.

Под руку попался лошадиный кнут.

Всю ночь семилетний Виктор рисовал мамиными красками – изрядно потрудившись, он перепачкал пол, но так и не понял, как из масляной субстанции у матушки получались люди.

Сколько бы он ни старался изобразить маму, ее образ не рождался под рукой малыша.

Проснувшись от хлестких ударов кнута, Виктор не стал плакать, он отреагировал иначе – сначала легким недоумением, потом яростью, а затем и вовсе перестал смотреть в глаза обезумевшему от слепой ярости мужчине.

С первыми лучами солнца, после отцовского урока, мальчик собрал кнут, холст и мамины инструменты.

Попрощавшись с ее портретами, он покинул родной дом без сожалений.

Наутро после неспокойной ночи Мартина мучали противоречивые чувства. Он понимал: его сын не заслужил жестокой порки, но пелена, затмившая разум, не давала остановиться и отбросить злосчастный кнут.

Первые несколько дней Мартин справедливо терпел выходку сына, но, когда счет достиг недели, отцовское сердце окутал животный страх.

Небезразличные и участливые люди пошли на поиски единственного сына плотника.

Ребенка привели за полночь. Все это время он провел с пастухом и его старым скакуном. Отчаявшийся и напуганный до смерти отец уже было замахнулся, чтобы проучить наглеца за непокорность, но тут Виктор выставил вперед свою первую корявую картину.

Ноги у мальчика дрожали, а сердце так и норовило выскочить из груди. В надежде отразить тяжелую отцовскую ладонь он выставил вперед полотно, отчаянно им прикрываясь.

Неожиданно для самого себя Мартин оттаял.

Его сердце залилось теплом, и рука уже не поднималась ударить хрупкого маленького ребенка.

Эта единственная когда-либо нарисованная Виктором картина гордо висит в мастерской Мартина и по сей день. Изображенный маслом серый жеребец в крупных яблоках следит за размеренной жизнью деревянных изделий, но хранит в себе нечто большее, чем мудрый взгляд: он хранит боль, заключенную в каждом мазке.