Иномерово колесо

– А разве не ламаны стреляют по обозам, которые тянутся в Застеньград из Лагвицы? – будто перепуганная птица, вырвался вопрос у Волха изо рта. Сам тут же пожалел, что спросил, но отступать было некуда.

Тарсуш насупился, сдвинул густые брови к носу и холодно, будто водой окатил, произнес:

– Ламаны проиграли в сражении и не хотят войны.

– Прости меня, – серьезно извинился Волх, прижимая руку к груди. – Я вырос там, где в любой напасти винят диволюдов. Я не хотел обидеть тебя.

– Я понимаю, – грустно вздохнул Тарсуш.

 – Не ламаны стреляют по людям. Мы стараемся не попадаться на глаза вашему роду.

– А знаешь ли ты, наблюдательный Тарсуш, кто стреляет по обозам и разбойничает на дороге? – с хитрой улыбкой вступил в разговор Шатун, продолжая строгать ножом березовую палку.

Круглые глаза Тарсуша вспыхнули, и он закивал:

– Коварство творит разбойничья шайка. Пять человек да четыре выдивья.

Волх почувствовал, как задрожало его сердце от тоски: прибавится скоро в лесу выдивьев, куда же им теперь идти, если Застеньград Гнежко для них запер? От воспоминания о Гнежко накатила на Волха волна дурноты, будто бы солнце напекло непокрытую голову.

– Хочу поговорить с тобой, княжич, – сказал Шатун и поднялся, передал почти вытесанный посох Тарсушу и рукой поманил Волха. – Пойдем пройдемся.

Они отошли совсем недалеко, но Волх уже чувствовал усталость. Словно прочитав его мысли, Шатун предложил присесть на низкие ветки кряжистой осины. Холодный воздух клубами пара вылетал из уст Волха, но внутри него всё горело от стыда и воспоминаний.

В стороне виднелся овраг, тот самый, куда, точно в могилу, свалился Волх в ту злополучную, страшную ночь…

– Ты славный человек, Волх, – начал Шатун, заправляя руки в рукава своего одеяния.

Волх покачал головой:

– Плохо ты меня знаешь, Шатун. Благость моя замарана, мысли ядовиты и поступки мои… Поступки мои не достойны славного человека.

– Я знаю, почему ты бежал из детинца, – проговорил Шатун негромко, и Волх вздрогнул.

 – Но не должен ты думать, будто только из-за Лихоима ты совершал ошибки.

– То, что я чуть было… Моя в том вина, а не наущений Лихоима, – твердо отчеканил Волх. – Моя обида чуть было не толкнула меня к страшному деянию.

Неожиданно Шатун улыбнулся и ласково произнес:

– Любо мне, как ты готов брать всё на себя, княжич. Это и делает тебя неплохим человеком. Знаю я многое о тебе, о жизни твоей и о горестях. Непросто тебе было в родном доме без материнской ласки.