Черное дерево

– Нет… Нет, сеньор… как вы такое могли предположить, что я знаю это, сеньор? Думаю, завтра к восьми я не смогу приехать, сеньор… – добавил он, нажав на педаль газа. – У меня на это время назначена другая встреча, сеньор…

В отеле и в самом деле были комнаты, где кондиционер работал и днем и ночью. Давид решил было принять ванну, но потом передумал, потому что вода из крана текла какого-то темно коричневого цвета, поступала прямиком из реки и скорее пачкала, чем смывала грязь. Довольствовался лишь горячим душем и то лишь потому, что пока вода текла по металлическим, открытым трубам, солнце нагревало ее до состояния близкого к кипению, а более-менее прохладную воду можно было получить ближе к девяти часам вечера и позже.

Он лёг на кровать и отдохнул немного, рассматривая потолок и тени, что скользили по нему, прислушиваясь к голосам и смеху женщин, стирающих на берегу реки Чари, а где-то далеко пел рыбак на диалекте кокото, направляя длинным шестом свою пирогу вверх по течению.

Как все это: и комната, и музыка, и пение, были похожи на то, как когда они вечером прибыли в Котону и остановились в отеле «де ла Плаге».

Вымылись, а потом занимались любовью до полного изнеможения. И вот также лежали и смотрели на потолок, а какие-то женщины громко говорили на улице под окном, и рыбак чинил сети, сидя на песке, и громким голосом напевал что-то.

– Представлял себе когда-нибудь, что любовь может быть такой? – спросила она.

– Я бы всю жизнь только этим и занимался…

– И кто же мешает?.

.

И они начали снова…

А человек продолжал напевать.

Он выглянул в окно и еще мог видеть его, пока пирога окончательно не скрылась за изгибом реки.

В другое время этот пейзаж впечатлил бы его: пылающее солнце, что-то среднее между красным и оранжевым, скрывающееся в ветвях раскидистого хлопкового дерева на берегу, а река несла свои воды неспешно и осторожно, увлекая с собой огромные куски зарослей папируса, напоминающие широкие плоты, толстые стволы деревьев, спящих кайманов, стаи белых цапель кружились в воздухе, серые аисты важно вышагивали и, изящно изгибая шею, вонзали острые клювы в песок многочисленных островков или в ил вдоль берега.

Женщины продолжали стирать, дети резвились вдалеке, какая-то девушка мылась, покрывая белоснежной мыльной пеной свою чудесную кожу света темного янтаря, старый чивудо замер на корме вытащенного на берег каяка и с бесконечным терпением ловил рыбу.

Где-то далеко гулко вздохнул гиппопотам.