Проповедник свободы

Она шаркает мимо крепежа и банок с краской, а затем разворачивается и ползёт в противоположном направлении между эмалями и лаками, потом идёт в следующий проход, и её благовоние распространяется между сухими смесями и инструментом. Она движется, словно экскременты по кишечнику, и, в конце концов, подходит к моей кассе с баночкой краски. Я задерживаю дыхание так надолго, как это возможно, но когда у меня темнеет в глазах, я медленно втягиваю через рот струйку воздуха. Так должно быть меньше обонятельных ощущений, но это не помогает.

Я в спешке рассчитываю бабулю, отдаю ей сдачу в немытые руки и отбегаю в противоположный конец зала. Вдыхаю полными лёгкими, и меня накрывает рвотный рефлекс. Хватаюсь руками за горло и бегу в туалет. На удивление, здесь пахнет лучше всего. Запах хлорки ласкает мой нос и горло, пощипывает, дезинфицируя мои слизистые. Становится легче. Включаю воду и мою с мылом руки. Успокаивающе работает канальный вентилятор. Я подставляю ладони под сушилку и смотрю на себя в зеркало. Отдельные локоны выбились из косы, и теперь она напоминает мочалку. Переплетаю волосы и становлюсь похожей на человека.

– Вася! – меня зовет старший продавец Ольга, и я быстрым шагом иду на голос.

– Васька, куда пропала? Садись за кассу! – отчитывает она меня, – очередь скопилась, смотри! Бросила ключи и убежала. В следующий раз будет штраф! Фу, чем тут воняет?

Ольга морщит нос и отходит в сторону.

«Как же ты надоела», – думаю я, а сама шепчу сквозь зубы:

– Василиса я.

После того, как беру оплату с трёх покупателей, я бегу, как угорелая к выходу, и распахиваю дверь, подставив в качестве упора кусок доски, а сама жадно вдыхаю свежий уличный воздух. Затем я возвращаюсь на кассу и чувствую, как прохладные потоки скользят по моим плечам и шее, откидываюсь на кресле и слушаю радио. Трое диджеев шутят, смеются, и я улыбаюсь, прикрыв глаза. Сразу видно, люди ловят кайф от своей работы. Вдруг я улавливаю из динамиков слова

«You’ll be given love, you’ll be taken care of».

Это Бьорк поёт о том, что всё вокруг наполнено любовью, но «мои двери закрыты, и телефон не принимает звонков».

Ну-ну! Саркастически улыбаюсь. Все эти певцы и писатели, говорящие высокопарные слова о любви и прелестях жизни, рано или поздно пускают себе маслину в висок, или вешаются, или режут вены в ванне, накачавшись наркотой.

По-моему тридцатник – это выход на финишную прямую. Сердце уходит на покой, передавая эстафетную палочку мозгу.