Мадам Дезире

Как у Арьи в ту минуту горели глаза! Грех не залюбоваться! Но если она играла, то делала это очень убедительно. Сыграть можно всё, но не химию между нашими телами. Она почти осязаема. Проходит между нами как невидимые потрескивающие напряжением нити. Она подавляла мою волю, которую прежде считал несгибаемой. Особенно перед теми, кто многие годы продавал себя ради золотой монеты.

В беседе со мной она говорила правду. Но и умалчивала о многом.

Так, например, мне ясно, что отца она ненавидит и это взаимно.

По крайней мере, в этом Арья уверена. А ещё стало очевидно, она чего-то боится. В самом деле, опасается за свою жизнь. В тот момент был уверен, что ей угрожает опасность. От того почти не злился на себя самого за слабость, из-за того, что не сдержался и предложил ей остаться у меня, что было нонсенсом и вопиющим отступлением устава. Ведь правильнее, раз уж решился на подобный шаг, предоставить ей одно из убежищ Тайной канцелярии, коих у нас хватало, а не лично мой дом. И признаюсь, конкретно в ту секунду меня больше интересовало то, как она будет спать в моей постели, дожидаясь меня со службы. Полное помрачнение рассудка, не иначе.

Ещё стало понятно, что Дезире не виновата… в заговоре. Но ей что-то определённо известно. А зная её репутацию и методы, которые в отличие от других аспектов её жизни, секретом для теневиков не были? Известно ей опять-таки немало.

И она искала у меня определённой защиты. А когда осознал это? Во мне взыграли какие-то звериные инстинкты защитить и беречь, что ну никак не вязалось с ситуацией и с обычно трезвым рассудком.

И неважно по отношению к кому. Вот только от чего-то для неё хотелось сделать исключение.

И всё равно. Верить ей, это очень опасно и недальновидно. Всё же я – глава Тайной канцелярии, а не обычный мужчина, чтобы идти на поводу у собственной слабости. В конце концов, от моей трезвости и действий зависит жизнь племянника, чтобы спустить всё это, пойдя на поводу у какой-то юбки, пусть и с такими идеальными ножками под ней.

К тому же Мадам покрывает своего любовника, в то время? Как любая другая попыталась защитить только себя. Если бы не испытывала настоящих тёплых чувств к Его светлости. И что совсем нерационально? Её уверенность в невиновности Браммера вызвала у меня приступ мало поддающейся контролю ревности. Вот тут я разозлился и на неё и на себя. На неё, что предана… не мне. На себя, что вообще так думаю. Нет, не так. Что вообще думаю об этом.