Манаус

Аркимедес кивнул, дав понять, что согласен с американцем, и они налегли на весла, чтобы справиться с напором воды, несущейся в Курикуриари.

В течение трех дней и ночей они гребли не останавливаясь, все время вверх по течению, по совершенно незнакомой реке, а вокруг простирались джунгли, где не видно было ни одной живой души и только в ветвях скакали обезьяны, и крикливые попугаи перелетали с одного дерева на другое.

Гребли не останавливаясь. Пока одни спали на дне пироги, другие работали веслами.

И даже в самые глухие ночи, когда ни луны, ни звезд не было видно за облаками, глаза индейца различали и камни, и водовороты, и затопленные стволы деревьев, едва поднимающиеся над водой.

День ото дня, по мере того, как они поднимались все выше и выше по течению, русло реки начало мелеть, и, наконец, наступил такой момент, что им пришлось дольше толкать лодку, чем сидеть в ней и грести. Этой ночью, ввиду того, что стало невозможно продвигаться вперед через нескончаемые мели, решено было остановиться и отдохнуть первый раз за все это время.

Разбили лагерь на небольшом песчаном пляже и, не разводя огня, доели оставшиеся съестные припасы, а потом легли спать, прямо на светлом речном песке и сразу же провалились в глубокий сон, не заботясь даже о том, чтобы выставить часового.

Аркимедес проснулся, как только забрезжил рассвет. Лежа на спине, он смотрел на небо, окрасившееся в красные тона и на небольшое белое облачко, скользящее по небосклону, на высокие деревья, поднимающиеся у него над головой, слушал легкий шум реки и голоса попугаев, возобновивших свой бесконечный спор и перелетавших с ветки на ветку.

И он почувствовал себя счастливым, ему показалось, что наконец-то, наверное, в первый раз открыл для себя сельву – это бескрайнее зеленое пространство, что до этого момента представлялась ему в виде огромной тюрьмы: бесконечное количество высоких прутьев в гигантской решетке, окружившей его со всех сторон и за которой он был заперт. Но сейчас все выглядело по-другому: у неба появился цвет, и он был другим, не таким, как раньше; зелень листвы стала более насыщенной и яркой; звуки сделались чище и звонче.

Он приподнялся и взглянул на Говарда, тот лежал рядом и тоже не спал, и вполне возможно думал о том же. Клаудия спала. А Рамиро нигде не было видно, пока он не разглядел фигуру индейца, сидящего на корточках у небольшой заводи с опущенными в воду руками.