Чудовище и красавица

Ну и где ты, страшное воздаяние за неправедную жизнь – обещанное глобальное потепление, которого все так боятся? Где же ты? Загостилось в Европе и не торопишься к нам, грешникам? И правильно. Нечего здесь делать.

Не верится все же, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая весна.

Прошлая весна в Париже началась так поздно, что ее устали ждать даже в этой любимой Богом стране. И так резко, что все тут же, не сговариваясь, сошли с ума. Последние годы мир заслуженно содрогается от череды небывалых природных катаклизмов, по сравнению с ними двухнедельный снегопад в начале марта, ветер и гололед – это, конечно, сущий пустяк, но все же… Все же давненько так не колбасило неразумную молодежь, давно так не плющило злополучных невротиков, давно Париж не посещало такое мощное весеннее обострение.

Открытое кафе под сенью старинных балконов и цветущих каштанов, на скатерти шевелятся кружевные тени беспокойной юной листвы. Центр Парижа – здесь даже столики уличных кафе не пластиковые, а деревянные, под старину.

И так демократично колышутся на них розовые бумажные салфетки, флиртуя с теплым и свежим весенним ветром.

Настя сидит, выпрямив узкую спину, и все еще немного ошалело глядит на оттаявший, заживший какой-то своей, дивной жизнью город. Просто не верится, что где-то, не так далеко, сейчас самая настоящая зима…

Из этой зимы он выдернул ее почти что силой. Когда столичная тусовка, одуревшая от хронически-затяжных морозов и не менее затяжных праздников, вымучивала из себя последние капли куража и, не зная, что бы еще отметить, вяло отмечала День влюбленных.

– Почему не махнуть отсюда, дня на три хотя бы? Настюха, ну что, поедешь со мной в Париж? Поехали! А то мне одному скучно…

И так неотступно и магнетически звучал отовсюду его голос, столько спокойного дружелюбия и уверенной силы было в его глазах, что, услышав соблазнительное предложение третий или четвертый раз за вечер, она, хохоча сквозь слезы и мило отмахиваясь, сказала:

– Хорошо, хорошо, поеду… Демон, уйди, твоей харизмой разит на три метра вокруг!

Его внимание, элегантное, ненавязчивое, но достаточно явное, было приятно и льстило самолюбию.

Оно и вообще-то не многим доставалось, а он – интересен, опасен, парадоксален, не такой, как все, «человек-скандал», человек-образ… К тому же он был сейчас в фаворе – у публики и критиков, у завистливых коллег и пронырливых журналистов.

Теперь он сидит напротив.