Океан

 – И еще скажи, что нрав у моих людей крутой и нетерпеливый… – Тут он улыбнулся своей хищной улыбкой, демонстрируя острые зубки. – Порой даже я не в силах удержать их. Любой из них готов на самый отчаянный поступок… Ох уж эта девочка! Скажи родителям, что ее вранье может очень скоро стать правдой. Ты меня понял?

– Прекрасно, – ответил дон Хулиан. – Но вам не кажется, что Абелай скорее бы понял вас, поговори вы с ним лично?

– Я бы это сделал с удовольствием, – не сразу ответил Сентено.

 – Но у меня есть дурное предчувствие, что этот разговор очень плохо закончится. Займись я отцом, и все бы уже забыли о парне. А ведь это он, Асдрубаль, должен заплатить за то, что совершил.

– Насколько я понял, вас… или скорее того, кто вами командует, устроит лишь одно наказание – смерть.

– Глаз за глаз… Разве этот закон не так же древен, как и само человечество?

– Тогда дону Матиасу Кинтеро нужно для начала обзавестись дочерью, которую потом попытаются изнасиловать несколько парней.

Из-за этого-то все и началось… – Хулиан сделал паузу. – А у вас дети есть?

– Если и есть – чего я не знаю наверняка, – то все они родились от прожженных проституток. Вокруг легионеров другие женщины не крутятся. – Он снова приложился к рому. – Да они меня никогда и не интересовали. Порядочные женщины нужны лишь для того, чтобы оседлывать настоящих мужчин.

– Вы себя считаете настоящим мужчиной?

– Можете убедиться, когда закончится это дело.

Дон Хулиан ель-Гуанче пристально посмотрел на собеседника и вознес свои мольбы к Богу, чтобы никогда только не узнать, насколько далеко простирается злоба Дамиана Сентено.

В этот же вечер он передал своему куму угрозы Сентено, впервые не прибавив от себя ни единого лишнего слова, старясь пересказать весь разговор как можно более точно, так как желал, чтобы сам Марадентро решил, насколько опасен этот покрытый татуировками и шрамами заморыш.

Однако было кое что, чего Хулиан при всем своем желании не мог бы передать другу, – тот безотчетный страх, который внушало одно лишь присутствие бывшего легионера, и ощущение угрозы, слышавшейся в каждом его слове, сказанном так, словно человек этот привык приказывать.

А его глаза? Маленькие, черные и круглые.