Развилка

Правда, он на родине лет десять уже не бывал, и его семья проживала в Подмосковье, а я детдомовский с Катеринодара, то есть с Краснодара.

– Ну как тут, спокойно? – не выходя в поле, Захаров кивнул в сторону Боброво, которое было занято немцами.

– Спокойно, – подтвердил я.

– Плохо, – сказал он.

Месяц назад я мог задать ему резонный вопрос – что плохого в тишине. А сейчас промолчал. За спиной уже есть боевой опыт, бои за Смоленск и выход из окружения. На войне учишься быстро и я усвоил одну простую истину – если на передовой тишина, значит, противник готовит наступление и копит силы, а возможно, нас уже обходят, и скоро мы в очередной раз окажемся в котле.

Уж лучше пусть немцы стреляют.

– Сидай, Андрий, – старшина присел под дерево и положил на колени автомат ППД.

Я разместился с ним рядом и поставив между ног карабин Мосина образца 38 года. После чего спросил старшину:

– Иваныч, новости есть?

Он пожал плечами:

– Нет. Только сводку вчерашнюю повторяли.

– И что в сводке?

– Наши войска ведут ожесточенные бои на Смоленском, Кексгольмском, Коростенском и Белоцерковском направлениях.

На остальных участках бои разведывательного характера. Корабли Балтийского флота потопили один и повредили два торпедных катера противника. Летчики сбили сколько-то самолетов и сколько-то потеряли.

– Понятно… – протянул я.

Сидим. Молчим. Каждый думает о своем. Но неожиданно Захаров задает новый вопрос:

– Андрий, а ты точно своих родичей не помнишь?

Эта тема, которую старшина за полгода поднимал несколько раз, мне неприятна.

Не люблю ворошить прошлое, от этого сразу приходила тоска. Однако я ответил:

– Не помню. Меня в детдом в тридцать втором году привезли, в декабре, как раз перед Новым Годом. Я уже доходил, от голода разум помутился. Десять лет мне тогда исполнилось. Помню только, что в станице жил. Хата была. Двор большой. Потом стрельба какая-то. Дальше детдом и завод, пока в армию не призвали.

– А лица родителей?

– Нет. Все, словно в тумане.

– А станица, говоришь, Уманская?

– Так в документах записано. Ты же сам их видел, Иваныч. Раньше называлась Уманская. Потом переименовали в Ленинградскую.

– И что, в станицу после детдома не ездил?

– Как? Денег не было, и кто бы меня отпустил. Только школу окончил, с детдома в жизнь выпустили и на завод. У станка поработал и призыв.

– А про родных узнать пытался?

– Мать умерла. Это точно. Про отца сведений нет, пропал. А больше никого.